Выданная замуж насильно - Лейла

Это была кара за какое-то неведомое прегрешение. Я оказалась никчемной, трусливой, подпорченной, достойной разве что выгребной ямы. И я сделала все, чтобы похоронить жалкие воспоминания в глубине своей памяти, - я заблокировала их. Я стала агрессивной, непослушной и эмоционально нестабильной. В тюрьме, где только глава семьи имеет право голоса и мужчины всегда правы, я была обречена на молчание, и это сводило меня с ума. Поэтому я поклялась себе, что буду хорошо учиться, чтобы сделать потом карьеру. Я выйду замуж только тогда, когда у меня возникнет желание, но как можно позднее и, самое важное, не стану рожать дюжину детей. Встречу человека, который мне действительно понравится, которому не захочется мстить за мою нелегкую жизнь.

А пока я ждала, стоя на балконе, как одинокая, покинутая всеми принцесса, грезившая о своем прекрасном принце из телесериала. Я болталась со своими школьными подругами, рассказывая им о порках, пощечинах и других попытках выбить из меня дурь, наказать за дерзкое неповиновение.

Я просто хотела спокойно жить, хотела немного заботы и внимания. Я не требовала много. Красивая одежда и куклы меня не интересовали. Я мечтала, чтобы меня любили, целовали по утрам и вечерам, забирали после школы. Поскольку ничего этого в моей жизни не было, меня не оставлял вопрос: была ли я в самом деле дочерью своего отца? Мне казалось, будто я единственная, с кем она обращается так бессердечно. Его властность распространялась и на братьев, но все они словно сговорились против меня. Я всегда была неправа - даже моя мать соглашалась с этим. Каждый раз, когда я спрашивала у нее разрешение погулять с друзьями, выйти в город или отправиться к кому-нибудь в гости послушать музыку и просто посплетничать по-девичьи, завязывался спор.

- Лейла, ты не можешь уйти в среду днем! Ты должна научиться печь хлеб и готовить. Пока ты ничего не понимаешь, но вот увидишь, когда ты выйдешь замуж, то проведешь с супругом не больше одной ночи. На следующий день ты снова будешь здесь, потому что твой муж откажется от тебя.

Эти угрозы были для меня пустым звуком - они относились, казалось, другим временам. А по средам я, злорадствуя, выводила мать из себя.

- Так ты меня не отпускаешь? Ладно, остаюсь дома.

И я плюхалась перед телевизором. В конце концов, мой отец перед уходом на работу стал угрожать мне:

- Предупреждаю: если мать вечером скажет, что ты не исполняла ее требований, тебе крупно не поздоровится.

- Конечно-конечно.

- Я к тебе обращаюсь, Лейла! Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, а не на телевизор!

- Ты уж определись: когда я смотрю на тебя, ты говоришь опустить глаза, а когда нет - велишь смотреть. Что же мне делать?

- Я тебя предупреждаю, не то получишь хорошую порку ещё до вечера!

- Как угодно, пап, я не возражаю, пожалуйста, нет проблем.

А про себя я думала: "Да-да-да!"

- Лейла, время накрывать на стол!

Мне приходилось подавать обед братьями, пока они невозмутимо смотрели телевизор, и это совсем выводило меня из себя. Никакие хлопоты их не касались. Они садились за стол, ели и затем вставали, не ударив пальцем о палец. Убирать посуду было тоже моей обязанностью. Убирать посуду было тоже моей обязанностью. Покончив с этим, я собиралась идти гулять, а мать вставала передо мной, загородив дверь.

- Ты не собираешься вымыть посуду?

- Нет.

- Лейла! Помяни мое слово, отец тебя убьет!

- Да-да-да.

Я хлопала дверью и уходила, провожаемая потоком брани. Поступая так, я знала, что меня ждет серьезное наказание от отца. Мать могла дать мне пощечину или оттаскать за волосы - ничего серьезного, я легко переносила это; но отец поступал совсем иначе. Его действия можно описать различными формулировками: избить до полусмерти, устроить взбучку, вытрясти дурь - все это означает, что дело кончалось распухшим лицом в синяках и кровоподтеках, не говоря уже обо все остальном.

Один раз отец даже связал меня по рукам и ногам за то, что, возвращаясь из школы, я выкурила сигарету. Меня поколотили. Из-за такого пустяка на мне не осталось живого места. Каждый его тяжелый удар оставлял след и приносил невероятную боль. Однажды он даже сломал мне руку. Это никого не волновало, только мой учитель по французскому попытался поддержать меня.

- Если что-то не так, Лейла, знай, что ты всегда можешь поговорить со мной об этом.

Я гордо взглянула на него.

- Все в порядке. Я упала на баскетболе и вывихнула плечо.

Я, может, и не заслуживала такого жестокого обращения родителей, но мне было стыдно говорить с ним о своей жизни.

Когда отцу и матери приходилось куда-то идти, я занимала место перед телевизором, где обычно сидел отец и переключал каналы, руководствуясь одним принципом: никаких мелодрам, никаких поцелуев на экране, ничего, что может нанести на молоденькую девушку на всякие мысли.

Телевизор был моей отдушиной, сном о том, что отсутствовало в моей жизни. Перед экраном я переставала быть пятнадцати- или шестнадцатилетней Лейлой, узницей третьего этажа и становилась героиней сериалов. Отец не потерпел бы даже такого бегства в те редкие случаи, когда я оставалась одна дома.

Мать:

- Лейла, я оставляю кастрюлю на плите. Не спускай с неё глаз! Будем обедать, когда вернемся!

Отец:

- Имей в виду: если что-нибудь случится, это будет твоя вина!

- Хорошо.

Мать:

- Лейла, ты не можешь никуда идти в среду после обеда!

Отец мог повторять бесконечно:

- Если я хоть раз услышу, что о тебе судачат... Имей в виду!

Я знала наизусть все эти реплики: "Имей в виду... Если хоть раз... Где ты была?"

Миллионы раз я слышала это "где ты была?" В промежутке между восемью и двенадцатью годами мне была запрещено выходить из дому, бегать и играть в мяч. Мне казалось нелепой несправедливостью стоять на этом несчастном балконе, но тогда я ещё не осознавала, что была в тюрьме. Когда я подросла, родители стали называть это не запретом, а защитой. Лейла - бунтарка; мы должны защитить её, она ведь такая упрямая! Только чем больше меня "защищали", тем больше я бунтовала - молча или скандаля.

Говорить со мной было все равно, что говорить со стенкой. Мать могла давать мне указания, отец повторял их, но я только отвечала: "Да-да-да", - чтобы они замолкли, и все равно поступала так, как хотела. Им это казалось возмутительным: я не подчинялась правилам, обязательным для девушек вроде меня, то есть француженок, родившихся во Франции и росших во французских культурных традициях в школе, и девушек, появившихся на свет в Северной Африке, заточенных дома в вечном услужении у семьи, лишенных свободы и индивидуальности.

- Что скажут люди, если ты часто будешь выходить из дому? О тебе пойдет дурная слава!