Следующий год в Гаване - Шанель Клитон

Я потянулась вперед и взяла Марию за руку.

Она не произнесла ни слова. Казалось, что царящая вокруг атмосфера поглотила ее. Как и всех нас.

Мы направились к летному полю. Мы двигались друг за другом – грустные и очень сдержанные. Сегодня воздух казался неподвижным. Мы шли, изнывая от жары, солнце жгло наши спины, а впереди виднелись очертания самолета.

Я не могу это сделать. Я не могу уехать. И я не могу остаться.

Беатрис подтолкнула меня вперед, чтобы я не нарушила наш строй, и я пошла дальше.

Когда мы поднимались на борт самолета, началась суматоха – люди начали кричать, кто-то заплакал, и шум наполнил салон. Раздались стоны. Теперь, когда мы покинули зону вылета, люди сбросили с себя напускной лоск и позволили истинным чувствам вырваться на свободу.

Слезы, скорбь.

Я заняла место рядом с иллюминатором и сквозь крошечное стекло попыталась рассмотреть что-нибудь еще кроме здания аэропорта. Я надеялась…

Я почувствовала толчок – самолет пришел в движение. В салоне воцарилась тишина. В моей памяти снова возникли эпизоды Нового года – я, держа в руке бокал с шампанским, стою в бальной зале в доме друзей родителей. Я смеюсь, я счастлива. Где-то в глубине души я чувствую легкую тревогу и неуверенность, но я также не теряю надежду.

Пройдет всего лишь минута, и моя жизнь изменится.

Президент Батиста покинул страну! Да здравствует свободная Куба!

И это они называли свободой?

Наш самолет, набирая скорость, мчится по взлетной полосе. Меня вдавливает в кресло, и я наконец сдаюсь – выхватываю пакет из кармашка на спинке сиденья передо мной, и меня рвет.

Самолет отрывается от земли и набирает высоту. Я сижу, склонив голову, а Беатрис гладит меня по спине. Приступы тошноты накатывают снова и снова – какое бесславное получилось у меня бегство. Когда я наконец поднимаю голову, перед моими глазами предстает необычайно прекрасное сочетание оттенков голубого и зеленого.

Когда Христофор Колумб причалил к берегу Кубы, он сказал, что это самая прекрасная земля, которую когда-либо видели глаза человека. И это правда. Но для нас Куба – это не только море, горы и голубое небо, Куба значит для нас гораздо больше, а теперь мы покидаем ее.

Надолго мы уезжаем?

На год? На два?

Ojalá^[1].

Марисоль

Январь 2017

Когда я была помладше, то умоляла бабушку рассказать о Кубе, которая казалась мне загадочным островом. Слушая истории, которыми бабушка делилась со мной, живя в изгнании в Майами, я всем сердцем полюбила землю, нарисованную в моих фантазиях. Для меня существовали две Кубы – одна в моей крови, а другая в моих мечтах.

Мы любили сидеть в гостиной просторного дома моей бабушки, который находился в районе Корал Гэйблс, и она показывала мне старые фотографии, тайком вывезенные бесстрашными членами семьи, рассказывала про то, как жила в Гаване, рассказывала про приключения ее сестер, описывала красоты острова, а мое воображение рисовало мне его образ. Ее истории сопровождались запахом жасмина и гардении, вкусом бананов и мамей сапоты^[2] и всегда – звуками старого проигрывателя. Каждый раз, закончив рассказ, бабушка улыбалась и обещала мне, что наступит день и я своими глазами увижу Кубу. Обещала, что мы торжественно вернемся, распахнем двери фамильного поместья, расположенного в Варадеро на берегу моря, и переступим порог шикарного дома, который занимает почти целый квартал утопающей в зелени улицы в Гаване.

Мы вернемся, как только умрет Фидель. Вот увидишь.

И наконец, после того, как почти шестьдесят лет он водил кубинцев за нос своими фальшивыми покушениями, он умер, пережив мою бабушку на несколько месяцев. В ночь его смерти мы собрались всей семьей и открыли бутылку шампанского, которую мой прадед купил почти шестьдесят лет назад специально для этого случая. В нашей неподражаемой манере мы подняли тост во славу кончины Кастро. К сожалению, шампанское, как и Фидель, уже отжило свое, но вечеринка в Калье Очо продолжалась до рассвета, а потом…

Потом мы остались в Майами.

Смерть Фиделя не стерла из памяти почти шестьдесят лет, проведенных в изгнании, и не вселила в нас ощущение свободы. Вместо этого сейчас я тайком перевожу в своем чемодане урну с прахом моей бабушки. Я выполняю ее последнюю волю, которую она изъявила тогда, когда мы молились и надеялись на лучшее.

Когда я умру, отвези меня на Кубу. Развей мой прах над землей, которую я так любила. Ты сама поймешь, где это сделать.

И сейчас, сидя в самолете, летящем где-то между Мехико и Гаваной, вооружившись блокнотом, исписанным названиями улиц и мест, которые мне нужно посетить, и путеводителем, купленным в Интернете, я понятия не имела, где же хотела обрести покой моя бабушка.

Полгода назад, в присутствии тридцати членов семьи, собравшихся в переговорной в офисе нашего нотариуса в районе Брикел, было зачитано бабушкино завещание. На встрече присутствовали две ее сестры – Беатрис и Мария. Изабель скончалась два года назад. Их дети пришли со своими супругами и детьми – так представители молодого поколения высказывали свое уважение. Также присутствовал мой отец – бабушкин единственный сын, две мои сестры и я.

Большая часть пунктов завещания были очень понятными, ожидаемыми и ни у кого не вызвали удивления. Мой дедушка умер более двадцати лет назад, и после его смерти управление сахарной компанией перешло к моему отцу. Дом в Палм Бич отошел моей сестре Даниеле. Ферма с лошадьми в Веллингтоне – моей средней сестре Лючии. А мне достался дом в Корал Гэйблс – то место, где я провела столько времени, воображая свое путешествие на Кубу.

В завещании также были распоряжения насчет денежных сумм и предметов искусства, которые нотариус зачитал голосом, не терпящим возражения. По мере того как он оглашал список, раздавались редкие всхлипы или возгласы благодарности. И наконец оставалось последнее желание бабушки.

Существует негласное правило о том, что у бабушек и дедушек не должно быть любимчиков среди внуков, но моя бабушка всю жизнь жила только по своим правилам. Может быть, причиной послужило то, что я появилась на свет за два месяца до того дня, когда моя мама застукала моего отца в постели с наследницей каучуковой империи. Лючия и Даниела прожили много лет в полной семье, пока не грянул Великий Развод, и после него у сестер оставалась с мамой тесная связь, чего у меня никогда не было. Мои ранние годы прошли в бесконечных юридических дрязгах, и я постоянно моталась между двумя домами, пока наконец мама не умыла руки и не вернулась в Испанию, оставив меня на попечение бабушки. А может быть, от того, что я заменила бабушке дочь, которой у нее никогда не было, она назначила именно меня исполнителем ее последней воли…