Девственницы - Банни А. Гуджон

— Через кирпичи чувствуется, как проходит поезд, — сказала она.

Кисал положил сачок на дорожку и тоже встал под арку моста рядом с ней, склонив голову и приложив ухо к кирпичной кладке.

— Можешь поцеловать меня, если хочешь, — сказала Тот.

Кисал ничего не ответил. Она дернула его за рукав аляски.

— Не по-настоящему. Только для тренировки. — Не отрываясь от кирпичей, она закрыла глаза и сложила губы бантиком.

Он быстро и неуклюже поцеловал ее. Тот облизала губы. Они пахли шоколадом и зубной пастой. Кисал выбежал из-под моста на солнце и стал карабкаться по насыпи.

— Ты куда? — спросила Тот.

— Хочу посмотреть его номер.

Она взобралась по откосу следом за ним — трава пачкала голые коленки. Кисал стоял на гребне насыпи, приставив ладонь козырьком ко лбу, и смотрел, как к ним, грохоча, издалека приближается поезд. От сильного ветра мех на подкладке капюшона Кисала шевелился, да и Тот под юбку залетали порывы ветра.

— В Калькутте есть поезда? — спросила она.

— Тот, ну конечно есть! Там не только слоны и карри. — Кисал вытащил из кармана блокнот и ручку. Рельсы загудели — как будто запели.

— Какое сегодня число? — спросил он.

— Двадцать шестое января тысяча девятьсот семьдесят второго года.

Он раскрыл блокнот.

— Год-то я и сам знаю, глупышка! — Он вписал дату сверху страницы.

— А индийские поезда похожи на наши? — спросила она.

— Не знаю, — ответил Кисал. — Я был там только один раз, и тогда я был еще совсем маленький.

— Сколько тебе тогда было?

— Года три.

— Ты должен был что-то запомнить, — заявила Тот. — Я помню, как меня фотографировали, когда мне было три года, и мама уколола меня большой булавкой.

— Ничего ты не помнишь!

— Нет, помню! — Она села на поросший травой склон насыпи. Поезд на горизонте постепенно рос. Вот паровоз был маленьким пятнышком, а в следующий миг сделался размером с ластик на карандаше.

Кисал присел рядом с ней.

— Я помню запах, — сказал он.

— Какой запах?

— Так пахнет дорога в очень жаркий день. Как будто плавится асфальт. И там была женщина; она жарила на перроне мясные шарики. Папа купил несколько штук, а один дал мне. Ужасно невкусно. Как колбасный фарш из банки. А перрон дрожал, когда подъехал поезд.

— Какой был поезд?

— Не помню. Зато помню, что на мне были сандалии с синими осликами на мысках.

— Сандалии помнишь, а поезд нет? Глупо!

— Ты ведь спросила, вот я и ответил, что я помню.

Паровоз все увеличивался. Он был уже размером с ноготь и продолжал расти. Рельсы пели все громче, гудя у них под ногами. Тот показалось, что у нее внутри тоже все вибрирует. Она легла на травянистый склон в метре от рельсов.

— Ложись, — велела она.

— Я хочу записать его номер.

— Успеешь. Ложись сюда. — Она похлопала по траве рядом с собой и протянула ему руку.

Кисал лежал скованный и прямой, как металлический прут, каким подпирают ковровую дорожку на лестнице; в одной руке он держал блокнот, другой сжимал пальцы Тот. Детей было почти не видно в высокой траве, еще не совсем просохшей от утренней росы. У Тот намокла юбка, но руке, которую сжимал Кисал, было тепло. Поезд почти поравнялся с ними. Кисал сел на секунду, но тут же снова лег. Мимо грохотал поезд. Стало душно и темно, завоняло соляркой и отработанным машинным маслом. Порыв ветра задрал ей юбку и взъерошил рыжие кудри. Куртка Кисала надулась от ветра, трава вокруг них полегла. Секунда — и поезд, промчавшись мимо, покатил дальше, в сторону Лондона, а запах солярки повисел еще немного в воздухе и постепенно рассосался, утянулся следом за вагонами. Трава снова поднялась, и солнце осветило фабрику красок. Бочки на хоздворе снова засияли всеми цветами радуги. На канале виднелось яркое пятно — маленький «Зевака» проходил шлюз ниже по течению. Тот и Кисал тихо лежали в траве.

— Ты запомнил номер? — спросила она, не высвобождая руки из его влажных пальцев.

— Ага, — ответил он.

Тот понимала, что он никак не мог успеть разглядеть номер поезда. Поезд мчался слишком быстро.

— Разве ты не запишешь его в блокнот?

— Пусти руку.

Она выпустила его руку и села, разглаживая юбку и натягивая подол на испачканные травой коленки. Кисал тоже сел, что-то нацарапал в блокноте, а потом засунул ручку за ухо.

Она выхватила у него блокнот и подняла над головой.

— Врун! Врет и не краснеет! Ты не записал номер. Даже Бэтмен не успел бы ничего записать! Даже Джокер!

— Отдай!

— А ты отними!

Она сбежала вниз по насыпи и понеслась по дорожке. Кисал гнался за ней, пытаясь отнять блокнот, но она увертывалась и бегала вокруг ворот шлюза, листая на бегу страницы и читая, что там написано. Кисал разграфил каждую страничку на несколько колонок. В одной были цифры, в другой слова. Тот увидела имена мальчиков и какие-то числа. Во втором столбце справа Кисал записал: «нога и рубашка» и «губы». Это не имело никакого отношения к поездам.

Кисал выхватил у нее блокнот и вернулся к скамье у моста. Он взял еще один сандвич. Тот села рядом и тоже взяла один. Она зажала его между пальцами и стала слизывать масло и шоколадную пасту, которая просачивалась с краев.

— Что у тебя в конце? — спросила она, откусывая кусочек ставшего плоским сандвича.

— Так, ничего.

— А все-таки?

— Ничего. Ерунда.

Блокнот лежал на скамье между ними. Она взяла его, пролистала до конца и прочитала последнюю запись: «Пятница, 25 января».

Тот повернулась к Кисалу:

— Двадцать пятое — это вчера. — Он кивнул. Тот снова принялась читать: — «Пятница, двадцать пятое января. Найджел Дипенс. Нога и рубашка». Что это значит? — Кисал молчал. — Для чего последняя колонка? — спросила Тот. Мальчик ничего не отвечал. — Да ладно тебе, — сказала Тот, — я ведь рассказала тебе про рыбок и про Бога. Что это значит?

Он встал и взял свой сачок.

— Давай ловить рыбу, — сказал он, садясь на дорожку.

Она взяла другой сачок и села рядом.

— Перестань. Если мы настоящие друзья, ты должен все мне рассказать. Так полагается.

Кисал водил сачком по воде взад-вперед. На противоположный берег вылезла водяная крыса; секунду она наблюдала за детьми, а потом снова нырнула в воду и поплыла к ивам — быстро, оставляя на воде след, похожий на стрелу.

Кисал погрузил сачок глубже в воду.

— В пятницу у клуба Найджел Дипенс меня избил. — Он задрал брючину и показал кровоподтек на голени и царапину с зазубренными краями на колене. — Он схватил меня за галстук и разорвал мне рубашку. — Он опустил брючину. — А в четверг Майкл О'Фланнери плюнул мне в лицо.