Одинокому везде пустыня - Вацлав Михальский

- Как ты бинтуешь здорово! - удивилась Сашенька.

- Еще бы мне не бинтовать, я столько перекрутил этих бинтов, что, наверное, земной шар можно было бы обвязать. - Он одел на нее сапог, поднял ее на руки и понес.

- Ты что, Адась? - пробовала протестовать Сашенька, крепко обняв его за шею. - Я тяжелая!

- В смысле, беременная?

- В смысле, что во мне сорок пять килограммов, а с сапогами и того больше! Я сама пойду, Адась!

- Лучше не мешай мне идти, хорошо? А как устану, понесу тебя на плече, а потом на другом… Мне пока нормально. Зато будет что вспомнить! Как я тебя на руках носил!

- Ты надорвешся, Адась!

- Своя ноша не тянет, главное - держись крепче!

- Слушай, лучше возьми меня к себе на закорки, - предложила Сашенька, когда они чуть не упали из-за того, что Адаму было не видно, куда он ступает.

- Не-а! Так я тебя вижу, а на закорках… Немножно осталось. Какие у тебя душистые волосы!

- Это от трав, мы ведь в своем травяном уголке полдня провалялись…

Когда они добрались до края поляны, Адам опустил ее на землю и сам сел рядом.

- Вот мы и дома. - Он кивнул в сторону перелеска, до которого оставалось метров двадцать.

- Представляешь, я на самом деле ощущаю наш грузовичок как родной дом! - сказала Сашенька с тревогой и удивлением в голосе. - А завтра мы тронемся в путь. А что значит "госпиталь второй линии"?

- А то и значит. Просто их три: первая, вторая, третья. Третья ближе к тылу, первая - к передовой, а вторая - где-то посередине.

- Интересно, далеко отсюда?

- Ну, этого тебе Грищук не скажет. Он у нас строго блюдет военную тайну. А вон он и сам, кажется, к нам идет. Поднимайся! Опля! Так, держись за меня и не наступай на больную ногу. Главное, ты ее не натружай сверх меры - и все будет в порядке. Пошли потихоньку.

- Ребяточки, да где ж вы пропадали? Да я ж вас обыскался! - почти подбежал к ним Грищук. - Адам, звонили из штаба армии, требовали, чтобы ты туда прибыл к четырем часам. Там у них кто-то ранен, и собирают лучших хирургов на консилиум, ну и дальше на саму операцию. Дай им Раевского - и все! А где ж тебя взять? Я Васю послал. Ух, нахлобучка мне будет, Боже ж ты мой!

- Вы ведь сами отпустили, - сказал Адам.

Сашенька зарделась: ей было приятно, что в штабе армии ценят ее мужа.

- Сам, сам! Я не в обиде, просто рассказываю, как дело было. А что у нас с ножкой, что это мы шкандыбаем? - обратился Грищук к Сашеньке.

- Связки растянула, оступилась, - ответил за нее Адам.

- Ну невелика беда! Эх, а какие фотки получились - хоть на выставку! Айда, посмотрим! А ты черканула матушке письмецо?

- Вот оно. - Сашенька вынула из сумки солдатский треугольник[128972].

- Гарно, - принимая письмецо, сказал Грищук. - А теперь фотки выберешь, и мы Колю направим в штаб фронта к моему корешу. И завтра, а самое позднее - послезавтра все будет у твоей мамочки.

Фотографии очень понравились и Сашеньке, и Адаму.

- Какой вы мастер, Константин Константинович! Мой муж получился краше ясного сокола, да и жена вроде ничего! - радостно сказала Сашенька.

- Оба хороши! Не лучше, чем в жизни, но приблизительно, - подхватывая ее веселый тон, согласился Грищук. - Отбирайте для мамы, и сейчас мы Колю снарядим. Все будут любоваться, а мамочка гордиться своей дочурой и всплакнет, наверное…

- Моя мама не плачет. Она все слезы выплакала.

- Понимаю, - сказал Грищук. - Она не одна такая в России.

Из тридцати пяти фотографий Сашенька и Адам отобрали для Анны Карповны одиннадцать штук. И, как только стемнело, шофер Коля повез пакет в штаб фронта для передачи "лично в руки" указанному ему Грищуком медицинскому интенданту.

Хоть они и не хотели натружать Сашенькину больную ногу, а получилось так, что натрудили. Сашенькин топчанчик уехал с Колей в грузовичке, так что лечь отдохнуть ей было негде, и они с Адамом ходили от машины к машине, присматривая, чтобы хорошо погрузили раненых, потом ужинали вместе с братьями-хирургами. Сашенька чувствовала, что нога в сапоге распухла, и думала: как же она теперь снимет сапог?

Почти все машины уехали с ранеными, палатки разобрали, и лагерь сделался пустым, каким-то маленьким и жалким.

На вечерней поверке Грищук объявил оставшимся в строю:

- К утру машины вернутся, водители отдохнут. Мы все денек перекантуемся, а к вечеру уедем отсюда навсегда. Есть приказ о передислокации нашего ППГ. Будем исполнять. И еще хочу вам доложить, товарищи: вчера наш главный хирург Адам Сигис-змундович и старшая операционная сестра Александра сочетались законным браком в районном загсе, честь по чести, и теперь Александра Александровна тоже носит фамилию Раевская. Прошу любить и жаловать! - Константин Константинович совсем не по-военному захлопал в ладоши.

После неловкой паузы стоявшие в строю поддержали его довольно жидкими аплодисментами. Мужская часть строя восприняла известие не без зависти к Адаму, а женская - к Сашеньке.

- Разойдись! - скомандовал Грищук.

Строй смешался, новобрачных окружили, поздравляли, желали счастья, им улыбались. За мужчинами Сашенька не следила, они ее не интересовали, а по растерянным лицам некоторых медсестричек видела, что они явно огорчены и завидуют ей тяжело, люто. Известие так ошеломило всех, что многие не смогли скрыть этого. А одна медсестричка, рыжеволосая дородная красавица Наташа, не выдержала и убежала рыдая в глубь перелеска. Многие знали, что Адам благоволил к ней раньше, до Сашеньки. Так что из объявления Грищука не получилось ожидаемого им всеобщего ликования и восторга.

"А почему они должны ликовать? Наверное, всем понятно, что мы с Адамом не пара. Он умница, красавец, и характер у него легкий, живой, все его уважают, все ему рады. А кто я? Молчунья, почти дурнушка, одна грудь колесом чего стоит! Кто я? Обыкновенная тягловая лошадка. Только в работе и чувствую себя на месте. К тому же еще графиня. Вот бы народ узнал - покатился бы со смеху! И чего Адам во мне нашел? Удивительно…" - ожесточенно размышляла Сашенька. Она была из тех, кто недооценивает и свои внешние данные, и свои житейские возможности. Например, многие девушки завидовали тому, какая у нее высокая грудь, а она стеснялась ее чуть ли не как уродства. И уши казались ей слишком большими и лопоухими, она старалась прикрывать их волосами и постоянно была в напряжении - не вылезли ли они из-под волос. А уши были самые обыкновенные, средние, и про их оттопыренность можно было говорить с большой натяжкой. Да, она, Сашенька, еще не расцвела, но было в ней с отрочества что-то такое, что цепляло мужчин, останавливало их внимание. Она унаследовала от матери нежную кожу, Матильда Ивановна научила ее ходить с высоко поднятой головой, с развернутыми плечами и в то же время совершенно раскованно, свободно. А в звероватом взгляде ее чуть раскосых карих глаз сквозили и беззащитность, и дерзость одновременно. Глаза ее мерцали, как огоньки на ночном болоте, - кто видел хоть раз, никогда не забудет. Она манила, сама того не ведая. Разумеется, прежде чем Сашенька узнала от матери о своем графстве, она чувствовала себя проще, увереннее, а с тех пор ее словно одело в скорлупу. Но Адам как-то сразу угадал в ней свою суженую. В ту самую секунду, когда она подняла его с земли у сломанной березы. А потом, когда она сказала : "До свадьбы заживет!" - он окончательно уверился: "Да, это она…" Каждый день его близости с Сашенькой подтверждал, что он не ошибся. Конечно, женился он по наитию, можно было бы сказать - с бухты-барахты, если бы не странное чувство тревоги, что поселилось в его душе еще до ее приезда и спастись от которого он инстинктивно надеялся вместе с невинной Сашенькой.