Последний бриллиант миледи - Ирэн Роздобудько

– Скоро…

– Когда – скоро?

– Вот переживем эту ночь…

– Мы не переживем ее – она слишком долгая, Жанна… Я устал…

– Мы с тобой разные лягушки… – задумчиво произнесла Влада. – Я – та, что барахтается в кувшине с молоком, пока не собьет под собой масло.

– Знаешь, какие слова молитвы нравятся мне больше всего? «…да будет воля Твоя»! Только в них есть для нас большой смысл и надежда, остальное – жалкие потуги доказать, что бывает как-то иначе. Не бывает! Увы…

Макс опустил голову на руки. Влада знала – чтобы не начался приступ, нужно говорить. Говорить о чем-то другом, отвлечь его непринужденной болтовней.

– Слушай, Макс, помнишь, ты описал ту историю, что тебе рассказывал отец о бриллианте? Как ты думаешь, это правда или вымысел?

– О каком бриллианте?

– Ну, о том крашеном камешке, который нам оставил отец. Ты говорил с ним о нем, а потом написал рассказ… Расскажи мне, что ты об этом знаешь.

– А-а, ты про подвески Марии Антуанетты! – Влада увидела, что его глаза ожили. – Я не знаю, правда ли это… Но история интересная… Это сказка о маленькой Жанне в зеленом платье…

«О господи!» – подумала Влада.

– Расскажи мне эту сказку, хорошо?

– Это сказочка о маленькой Жанне, – снова повторил Макс. – Тогда она была фрейлиной королевы – самой красивой из всех фрейлин. Ей очень хотелось иметь бриллиантовые подвески, ведь в детстве у нее не было даже приличного платья. И она решила написать письмо от имени королевы епископу Страсбурга кардиналу де Роану с просьбой заказать у ювелиров очень дорогое украшение. Когда подвески были готовы, маленькая Жанна бежала с ними в Англию. А доверчивого кардинала арестовали и посадили в Бастилию. Вот и вся история…

– И это все?

– Маленькая Жанна прожила на эти бриллианты всю жизнь. А чтобы никто не мог доказать, что это те же украшения, она приказала одному из мастеров-ювелиров добавить на каждый камешек еще одну грань – двадцать восьмую. Во время следствия это и спасло ее от разоблачения, ведь на суде ювелиры, которые делали драгоценности по заказу кардинала, утверждали, что камни имеют только двадцать семь граней. Хитрая маленькая Жанна…

– А наш камешек, о котором рассказывал отец, не может быть тем бриллиантом?

– Я устал… – Макс откинулся на кресле. – Что ты от меня хочешь, Жанна?

Влада поняла, что больше она от него ничего не добьется. Все, о чем она сейчас услышала, она уже читала в одном из его рассказов. Обо всем, кроме количества граней. Но это была его сегодняшняя выдумка. По крайней мере, он успокоился и переключился на другое.

– Пошли, милый, я уложу тебя спать.

Влада осторожно взяла его за руку. Теперь главным было то, чтобы он не взбунтовался на пороге в свою келью, выпил таблетки и позволил сделать укол. Она поцеловала его руку и тихо повела в темную пещеру за стеллажом. Он не сопротивлялся, покорно позволил сделать ей все необходимое. Влада тихо вышла из комнаты, заперла дверь, сдвинула половинки стеллажа. Она решила ничего не говорить ему о своем грядущем отсутствии – время без Жанны все равно остановилось для него.

Влада прибрала на столе, оставила только одну свечу и бокал с красным вином. Было уже поздно, но спать не хотелось. Да она бы и не смогла заснуть, мысли наступали на нее, как стая голодных волков.

Ночь пахла сиренью и немного – морем. В открытое окно Влада видела темное небо, по которому неслись рваные облака, в них тонул тонкий серпик молодого месяца. Порой он взблескивал, как нож, вспарывал длинное полотно какого-то облачка и снова нырял в темноту, как коварный маленький злодей. А края вспоротых облаков розовели, будто и вправду заливались кровью.

Влада замерзла, надо было закрыть окно, но вид неба, течение которого было похоже на трепетание разорванной киноленты, завораживал ее. И такие же разорванные, взбудораженные мысли, словно тучи на небе, проносились в ее голове.

Вчера, обедая в ресторане своего патрона, она познакомилась с Яриком Араменко. Именно он рассказал своей новой знакомой, что через несколько дней состоится «творческий поход» на пароходе, и даже пообещал «выбить» для нее место. Но это было лишним. В тот же день «Самыч» с удовольствием резервировал для Влады отдельную каюту.

Правда, она находилась на нижней палубе, но для Влады это было несущественным.

Ярика Араменка она узнала сразу, как только он вошел в клуб в безупречном черном костюме и взглядом, в котором светилось презрение и высокомерие, окинул присутствующих и направился к стойке бара. В его облике было нечто инквизиторски-привлекательное. Свободных мест было достаточно, но Влада уже наверняка знала, что этот тип непременно подсядет к ней. Так и случилось.

– Не люблю есть, когда на меня смотрят, – сказала она ему.

– Я с вами полностью согласен, – ответил он. – Но ничего не поделаешь, я проголодался и обещаю смотреть только в свою тарелку.

Хотя он все же не сдержался, заказал два бокала самого дорогого вина.

– Простите, – сказал Ярик. – Я не привык пить один… Позволите вас угостить?

Они разговорились. Почему Владе захотелось изменить имя, она и сама не знала. В тот день, почувствовав, что приближается к своей мифической цели попасть в окружение известного писателя Жана Дартова, Влада превзошла саму себя. Мужчина, сидевший напротив, через каких-то полчаса принадлежал ей, как кошелек, как сумочка, как тонкая серебряная цепочка. Он был нарочито холодным, но зажигалка, которую он время от времени подносил к ее сигарете, дрожала у него в руке.

«Неужели он понравился мне? – думала сейчас Влада. – Возможно, что и так. Понравился, как может понравиться начало игры…» За все годы ее бытности рядом с семьей сестры она не встретила ни одного человека, который мог бы по-настоящему заинтересовать ее. Это, возможно, происходило потому, что ее не привлекала взаимность. В нелюбви к ней Макса, в его недосягаемости было нечто естественное и одновременно роковое.

Иначе просто не могло быть, считала Влада.

Она начала без памяти влюбляться в довольно юном возрасте, скорее по своей неутолимой потребности любви в ее чистом виде – без будничной суеты, пересудов с подругами и потных от первых объятий ладоней. Она сваливала глыбы своей любви на первого попавшегося мальчика, который ничего не подозревал и который еще был готов тайком играть моделями самолетов и автомобильчиков. Но эти глыбы перемещались внутри нее и никогда не цепляли посторонних. Эта замкнутость пространства гиперболизировала ее чувства, приводя, в конечном итоге, к приступам полного безразличия.

Нелюбовь Макса поставила последнюю точку в ее попытках наладить чувственные контакты с миром – мир законсервировался в ней в виде острых глыб любви, которые перемалывали ее нутро. Но это ее устраивало, ведь она не понимала неэкстремальности отношений большинства своих знакомых. Она не признавала любви, приближающейся медленно, как поезд: один едет в нем, другой – стоит с букетом цветов на перроне. Потом эти двое идут в кафе, разговаривают «о кино», назначают друг другу свидание, знакомятся с родителями, переживают с десяток дождей, болезней, маленьких праздников, пока не решат, что нужно жить вместе. Для самой Влады все это было неприемлемо. Макс был синонимом ее обреченности на круговорот глыб внутри ее естества, и эти, порой болезненные, подвижки давали ей ощущение того, что она еще жива. Ведь неторопливость поезда и тупость ожидания на перроне не укладывались в ее понятие любви. Если бы здравый смысл мог прорваться хотя бы в ее сны, она бы увидела, что она свободна – настолько, насколько может быть свободным чучело музейной птицы: красивая оболочка без каких-либо следов тления.