Голос нашей тени - Джонатан Кэрролл

Мы пропели три четверти песни, но потом впереди замаячил конец. Если вы ее не знаете, то скажу, что конец там очень грустный, и я всегда останавливаюсь, не допев. На сей раз я нарушил это правило, но только потому, что со мной была Индия, и решил домучить песню до конца. Ничего хорошего из этого не вышло, потому что она тоже бросила петь, и мы зависли неизвестно где, не зная, куда двигаться дальше. Мне вдруг стало грустно, голова моя наполнилась увядшими отзвуками, а глаза — слезами. Я понимал, что сейчас расплачусь, если спешно чего-нибудь не придумаю. Вот я в теплой кухне у моей подруги, на несколько часов изображаю хозяина дома. То, о чем мечтал годами, но не мог найти. У меня и раньше бывали женщины — лани, мыши, львицы. Бывали моменты, когда я был уверен — а они нет. Или они были убеждены, а я колебался. Но так, чтобы просто и хорошо, — такого не было ни разу. И привело это к тому, что в Вене на середине третьего десятка я оказался одинок — чрезвычайно одинок, — и, самое плохое, я все больше привыкал к этому.

Мои глаза не отрывались от потолка, когда черное безмолвие протрубило в свой рог, но я знал, что скоро придется посмотреть на нее. Взяв себя в руки, я три или четыре раза моргнул, прогоняя слезы, и медленно перевел взгляд. Индия прислонилась к кухонному столу, засунув руки в карманы брюк. Ей было нечего скрывать, и хотя она плакала, но смотрела на меня печальным любящим взглядом.

Она подошла, села ко мне на колени и, обхватив руками мою шею, крепко обняла меня. Когда я приобнял ее в ответ — опасливо, едва касаясь, — она проговорила мне в шею:

— Иногда мне вдруг становится так грустно.

Я кивнул и начал покачивать ее взад-вперед. Отец с испуганным ребенком.

— Ох, Джо, мне стало так страшно.

— От чего? Хочешь поговорить?

— Ни от чего. От всего. От старости, от того, что ничего не знаю. От того, что никогда не была на обложке журнала «Тайм».

Я рассмеялся и сжал ее крепче. Я прекрасно понимал, что она имеет в виду.

— Бобы горят.

— Знаю. Плевать. Обними меня. Это лучше, чем бобы.

— Хочешь, пойдем поедим гамбургеров?

Индия отстранилась и улыбнулась мне. Ее лицо заливали слезы. Она всхлипнула и вытерла нос.

— А можно?

— Конечно, милая, ты можешь еще взять молочный коктейль, если хочешь.

— Джои, ты разбиваешь мне сердце. Ты хороший парень.

— Ты это однажды уже сделала, так что теперь мы квиты.

— Сделала что? — Она отпустила меня и начала вставать.

— Разбила мое сердце.

Я поцеловал ее в макушку и снова ощутил этот волнующий запах Индии.

На следующее утро мы позавтракали в латунно-мраморной «кондиторай»[47]на Порцеллангассе, рядом с домом Тейтов. Потом, поскольку день был солнечным и ясным, решили проехаться вдоль Дуная, пока не найдем симпатичное местечко. Мы оба чувствовали себя полными жизни и определенно были в настроении для долгой прогулки. Место мы нашли около Тульна — тропинка шла параллельно реке и то забегала в лес, то снова из него выныривала. Индия все время держала меня за руку, и мы ходили, и бегали, и махали рукой матросам на румынской барже, которая медленно поднималась против течения. Когда кто-то на палубе, увидев нас, задудел в рожок, мы посмотрели друг на друга удивленно, словно совершили что-то волшебное. Это был один из тех дней, которые впоследствии, когда их вспоминаешь, кажутся целиком состоящими из клише, но когда их проживаешь, кажутся такими чистыми и невинными, какими никогда не бывают другие, более нормальные дни.

Небо озарял оранжево-сливовый закат, и, вернувшись в город, мы устроили ранний ужин в греческом ресторане неподалеку от университета. Готовили там ужасно, но я был в превосходной компании.

Две недели отсутствия Пола прошли в таком же духе. Я не прикасался к работе, потому что мы были все время вместе. Мы готовили, ходили гулять в отдаленные кварталы города, куда обычно никто не ходит, не говоря уж о туристах. То обстоятельство, что мы, наверно, были единственными, кто заглянул туда, бесконечно нас радовало. Мы сходили на пару фильмов на немецком языке и воспользовались возможностью послушать Альфреда Бренделя[48], исполнявшего в «Концертхаузе» Брамса.

Однажды вечером мы решили посмотреть, что Вена может предложить по части ночной жизни. Мы посетили, должно быть, мест двадцать и выпили тридцать чашек кофе, десять бокалов вина и без счета кока-колы. В два часа ночи мы оказались в кафе «Гавелка» и смотрели на всех собравшихся там снобов, когда Индия обернулась ко мне и сказала:

— Знаешь, Джои, после Пола ты самый забавный мужчина, с которым я когда-либо проводила время. Почему я не могу выйти замуж за вас обоих?

Пол должен был приехать в субботу вечером, и мы собирались пойти на вокзал его встречать Мне не хотелось ей говорить, но впервые со времени нашего знакомства я не был рад предстоящей встрече с ним. Назовите это жадностью, или собственничеством, или как хотите, но я привык сопровождать Индию в городе, и было чертовски тяжело и грустно, что придется этого лишиться.

— Здорово, ребятки!

Мы смотрели, как он приближается к нам по перрону с сумками и пакетами в руках и сияющей улыбкой на лице. Он обнял Индию, потом меня. У него была тысяча историй о «коммуняках», и он настоял пойти в кафе, чтобы впервые за две недели выпить настоящего кофе. Пол дал мне нести один из своих чемоданов, который оказался легким, как пух. Я не знал, то ли он пуст, то ли это адреналин поступает в мои жилы со скоростью миля в минуту. Я уже не понимал, что я чувствую. Индия шла между нами, держа обоих под руки. Она казалась совершенно счастливой.

— Этот подонок!

— Индия, не кипятись.

— Нет! Этот грязный подонок. Как тебе это понравится? Он действительно спросил.

— Что именно он сказал?

— Он спросил, спали ли мы вместе.

В животе у меня зазвонил Биг-Бен. Отчасти от негодования, отчасти от того, что Пол попал своим вопросом точно в цель. Хотел ли я переспать с Индией раньше? Да. Хотел ли я по-прежнему переспать с Индией, моей лучшей подругой, которая была замужем за моим лучшим другом? Да.

— И что ты ответила?

— А что, ты думаешь, я ответила? Нет! Он никогда раньше так себя не вел.

Она прямо дымилась. Еще несколько градусов — и дым пошел бы у нее из ушей.