Коридоры власти - Чарльз Сноу

Кабинет был захламленный в отличие оттого, что Роджер занимал в министерстве. За окном, пародийно-готическим, вечернее небо казалось адской бездной.

Я спросил, навещал ли он уже лорда Гилби. Разумеется, навещал. Два раза.

— И каково ваше мнение?

— Вам не кажется, Гилби повезло, что он вообще выкарабкался? — вопросом на вопрос ответил Роджер.

— Кажется, — согласился я. И рассказал, какие мысли посетили меня вчера в больнице, насчет психосоматической природы приступа. — Как по-вашему, я не слишком ударяюсь в психологию?

— Вы имеете в виду, если б я не напирал, если б мы все ему дифирамбы пели, он бы не свалился? Пожалуй, вы правы.

— Нет, я смотрю на ситуацию шире. Допустим, старик оклемается и вернется; что тогда?

Распространять мысль не было нужды. Я имел в виду, что человеку положения Гилби противопоказано находиться в эпицентре подковерной борьбы. В противном случае он долго не протянет не только в министерстве, но и на грешной земле.

Роджер все понял. Ответил соответствующим взглядом. Сигарета позволила ему некоторое время не отвечать словами.

— Нет, — наконец сказал он. — Греха на душу я не брал.

— Разве?

— Он вышел из игры, — пояснил Роджер. — И я тут ни при чем.

— Это точно?

— Абсолютно. — И Роджер надолго замолчал.

— Хотите, я отвечу на вопрос, который вы подразумеваете?

— Не стоит, — замялся я.

— Отчего же, — возразил Роджер. — Я готов ответить. В любом случае я поступил бы так же.

Он говорил отрывисто, будто скудный улов из сети вытаскивал. И вдруг с живостью произнес:

— Пустое. Он не прорвется. — И продолжил с саркастической ухмылкой: — Он вне игры. А вот в игре ли я — пока неизвестно.

— Каковы шансы?

Роджер ответил с привычной точностью:

— Шансы недалеко ушли от равных. Примерно шесть к четырем.

— Вам повредила ваша речь в Бассете? — решился я. — Которую вы накануне отъезда произнесли?

— Не исключено. — Он помрачнел, прищурился, словно близорукий мальчуган. — Проблема в том, что я не мог поступить иначе.

Дня через два я приехал к Гилби в больницу сразу после обеда. Гилби, кажется, за эти семьдесят два часа ни чуточки не изменился. Взгляд в потолок, волосы блестят, лицо чисто выбрито. Он заговорил о Роджере, который был у него утром. Любезно, со снисходительностью старшего друга Гилби сообщил факт, мне уже известный, — что Роджер в последней войне проявил изрядное мужество.

— По виду не скажешь, — добавил Гилби, возвращаясь к нашему более раннему разговору, — но он из тех, кому многое позволено. Очень многое.

И Гилби с удовольствием принялся рассказывать о своих подвигах. Правда, через несколько минут ему напомнили о бренности существования. Напомнил личный секретарь — торопливо вошел в палату, словно в зал музея, где в мраморе представлена бытовая сцена. Гилби, в остальном статичный, шевелил губами, я застыл подле него, деревья сделали то же самое за окном.

— Сэр, — произнес секретарь, элегантный юноша с гвардейским значком.

— Слушаю вас, Грин.

— Сэр, вам телеграмма.

— Так прочтите ее, мой друг.

Поскольку Гилби не сводил взгляда с потолка, он и не знал, что телеграмма не вскрыта. Послышался шорох бумаги.

— Смелее, мой друг, читайте.

Грин кашлянул.

— Отправлено с адреса: Лондон, юго-запад, десять. Полагаю, из Фулхема, сэр. Подписано неким Порсоном.

— Читайте же.

Я заметил, что глаза у Грина стали тусклые, взгляд — застывший и какой-то кроличий.

— Пробил твой час, и все трубы вострубят для тебя^[6].

Гилби немного помолчал, а потом недрогнувшим голосом констатировал:

— Очень мило! — И добавил тоном армейского сержанта: — Очень, очень мило!