Кровь не вода - Мария Метлицкая

Что такое семья? Ну вот вначале – молодые, он и она. Дальше – детки, хорошо, если парочка, а не один. Потом эти детки вырастают. Приводят в дом своих избранников – и семья разрастается. И вот уже не хватает стульев, и даже приходится покупать еще один стол, теперь уже раскладной. Тот, что называется «книжка» и в «спокойные», не праздничные дни хранится на балконе.

«Родственные» приобретения бывают, конечно, разные – приятные и не очень. Но куда денешься! Общаться-то надо. Семья! Так ведь почти у всех, правда? И терпим, и приспосабливаемся, и накрываем столы. Приезжим стелим постель, уступаем родную кровать. С утра до ночи торчим на кухне – вытаскиваются пятилитровые кастрюли и казаны: поди прокорми такую ораву! Теснимся. Раздражаемся, конечно, не без этого. Зато сестра из Ессентуков ждет нас на лето. Уступая (между прочим!) свою собственную спальню. Племянник из Грузии – чудный какой человек, нет, правда, ей-богу, прислал со знакомыми ящик хурмы и чурчхелы. А из Тель-Авива приехало новое лекарство – у нас нет такого.

Так же было и у Головановых.

Как-то так сложилось, что в этой семье рождалось много детей. Головановская кровь была сильной, ядовитой и въедливой, по определению одной из невесток, не слишком полюбившей свекровь и шумные семейные застолья, пропустить которые, между прочим, было серьезным нарушением жизненного уклада и традиционных устоев. А традиции Головановы чтили.

«Старые» Головановы, бабка Лида и дед Алексей, прожили жизнь долгую и мирную. Как и было положено по традиции тех трудных и строгих лет – один брак, куча детей. Правда, в середине семидесятых объявилась дамочка с Украины и предъявила своего «ребеночка» Гошу. Ребеночку – так мамаша его называла – было под двадцать, и головановская порода проступала в нем смело. Гоша был копией деда Алеши. Пришлось признаться, что грудастая хохлушка Зина не аферистка (а жаль!). Случайная, так сказать, подруга. Алексей Голованов, что называется, «попал»: в командировке загулял с чернявенькой Зиной, местной красоткой, и вскоре отбыл восвояси. В полном, надо сказать, неведении.

Лида Зинаиду с ребеночком пустила, накормила ужином и стала стелить постель.

Наклонившись над кроватью, расправляя простыню, она, не оборачиваясь, спросила незваную гостью:

– А приехала-то чего?

Так, между прочим.

Зинаида вспыхнула:

– Ребеночек должен познакомиться с отцом! Или не так?

Лида с тяжелым вздохом выпрямилась, проведя последний раз по простыне ладонью, потерла больную поясницу, посмотрела на Зинаиду и так же ровно спросила:

– Ну, познакомила?

Зинаида плюхнулась на кровать и, закрыв пылающее лицо крупными, крестьянскими ладонями, зарыдала.

– Приятных вам сновидений! – кивнула бабка Лида и вышла за дверь.

Дед Алексей сидел на кухне и смолил папиросу.

– Лида, – осторожно начал он.

– Спать, Леша! – устало откликнулась бабка. – Завтра… надо с ребеночком, – тут она усмехнулась, – гулять! В музей сходить. Или в театр.

Назавтра Зинаида отправилась в ГУМ, а «ребеночек» пошел посмотреть на столицу со сводным братом Димкой и сестрой Ниной – так приказала бабка, сунув им в карман трешку – на пирожки и мороженку.

Зина вечером уехала, «ребеночек» очень смущался и на новую родню глаз не поднимал. Было видно, что мать он осуждает – не за факт своего рождения, а за этот дурацкий приезд. Еще было видно, что матери он почему-то стесняется, ехать к папаше навряд ли хотел и столица ему эта – по барабану. В селе под Полтавой его ждала краля.

Гоша этот потом пару раз приезжал – однажды приехал с женой и ребенком. Совершив пробежку по магазинам, они шумно вваливались в квартиру, долго мылись в ванной, наслаждаясь бесконечно текущей горячей водой и, быстро и жадно отужинав, без всяких разговоров ложились спать.

Бабка Лида вздыхала, но молчала. Потом как-то сказала дочке Нине:

– Молчание мое мою семейную жизнь только облегчало. И еще – спасало не раз.

Уточнять никто ничего не стал – просто поверили.

Бабка-то была с характером. Дети боялись именно ее, а не отца!

Потом, спустя много лет, Нина, уже немолодая женщина, мать трех дочерей, дважды разведенная и в женской судьбе несчастливая, спросила: