Tanger - Фарид Нагим

— Вот здесь остановись, — сказал Герман.

Генка, услышав голос, перелез к нему на колени. Остановились возле киоска. Кучка девушек.

— Стройся! — повеселевшим голосом крикнул Герман, и они вдвоем с Генкой высунулись из окна.

Широкое лицо толстой деловой женщины.

— Ой, девочки, они с собакой! — весело крикнула она в сторону.

— Ой, какая собачка! Как тебя зовут?

— Генка.

— Да не вас, а собачку.

— Генка!

— Может, вот эту девушку возьмете?

Подошла девушка, нагнулась и выставила отрешенное лицо. Она жевала.

— Нет, так не пойдет.

Герман передал мне Генку и вышел. Он о чем-то говорил с толстой, тепло одетой женщиной. Извивалось и хлопало сорванное рекламное полотнище.

— А она не кусается у вас? — подошла еще одна девушка, она тоже жевала.

Водитель не ответил.

«…что ла-ла-ла колокола, и ты войдешь в распахнутые двери… что ла-ла-ла колокола, и ты…»

— Поехали дальше, — сказал Герман.

Мы тронулись. Я не удержал Генку, и он снова перелез к Герману.

— Вот здесь остановись.

— Вас сколько будет? — спросила другая толстая женщина.

— Трое вместе с собакой.

Она засмеялась.

— У нас девочки только от ста долларов. Вы сколько будете брать?

— Одну.

— Ой, смотрите, собака!

Подошли две девушки. Обе жуют.

— Возьмите нас двоих за сто пятьдесят.

— Генка, тебе нравятся эти? — спросил Герман.

Генка дружелюбно и радостно лизал девушкам руки.

— Может быть, вон ту маленькую возьмете? — вдруг сказал водитель. — Ничего так вроде?

— Где? Эта? Как она тебе, Анвар?

— Не знаю, Герман, сойдет, ты сам смотри.

Герман вышел вместе с Генкой договариваться. Девушки сутуло поднимались из подземного перехода и выстраивались в ряд, закрываясь ладошками от снега и ветра. Им было холодно в легкой одежде.

— Это капитализм. Это капитализм…

— Поехали дальше.

— Смотрите-смотрите, клиенты с собакой! А она у вас тоже будет трахаться, ха-ха?!

— Генка, они тебе нравятся? He-а, не нравятся.

— А чё?

— Он говорит, что ему не нравится!

— Ничё девочки? Чё не берете?

— А тебе как, Анвар?

— Вон та вон ничего, скромная такая, — снова сказал водитель.

Герман промолчал.

— Ой, бляха, Тань, смотри, здесь клиенты с собачкой!

— Ой, какая собачка, а ее можно погладить? Собачка, собачка.

— А она не кусается?

— У нас девочки по сто! Скидок не делаем, даже в честь праздника. Вон ту вон можно взять, Га-ал, подойди сюда!

От кучки отделилась замерзшая девушка. Она жевала, и было видно, что она шмыгает носом.

— Повернись, Гал.

Она повернулась.

— Ну как? Она нравится клиентам, жалоб не было. Просто гейша.

— Может, вон ту возьмем, Герман?

Я вдруг заметил, что ищу девушку, похожую на Асельку. Как-то автоматически, будто не желая изменять ей.

Мы остановились возле магазина «Дары моря».

— У нас все девочки хорошие, жалоб не было.

— А? Как ты, Анвар?

— Возьмите, не пожалеете. Еще приедете, вот увидите.

— Не знаю… а не скажете, кто вон та вон девушка по гороскопу?

— Что? Какая?

— В короткой белой куртке.

— Анжел, повернись, ты у нас кто по гороскопу? Ха-ха. Она не знает. А вам не пох? Кто? А? Телец? Она Телец.

— Ну как, Герман?

— А ты как?

— Или вот эту возьмите, которая сбоку, у нее грудь третий номер!

— Кто?

— Корнелия, повернись!

— Что-то не очень, а может быть, вы сами с нами поедете?

— Нет, я сегодня не работаю, то есть я работаю, но только со своим материалом.

— Как это?

— Решайте скорее, а то холодно.

— Нет, Генка не хочет тельцов, Корнелий, поехали дальше.

— Ну, смотрите, дальше будет только дороже.

Меня так удивляла эта простота, веселье и легкость продажи, будто мы все сообща покупали кого-то третьего. Медленно ехали и останавливались везде, где они стояли. Герман выходил договариваться, рассматривал девушек, шутил с ними. Всерьез подбирал партнершу для Генки. Генка прыгал на колени девушек, ласкался, крутил хвостом. Девушки жевали, смеялись и заигрывали с ним, как простые люди. По Тверской шли иностранцы с красными лицами, с рюкзачками за спиной и смотрели на нас круглыми, детскими глазами сквозь круглые очки.

— Бля-адь, я не знал, — играл я. — Это капитализм.

Мы поехали дальше. Становилось все темнее и безлюднее. В темноте, возле машин напротив «Интуриста», стояла высокая черноволосая девушка в светлом и длинном шерстяном пальто.

Герман вышел и говорил с кем-то в заснеженной машине. Девушка не смотрела в нашу сторону.

Ничего уже не получится у него, нет никого.

— Все, Анвар, двигайся… Садись, — сказал Герман. — Все, можно ехать.

Я подвинулся, и она села ко мне, пытаясь как-то устроить свои длинные полные колени в черном, тонком и прозрачном. Вдруг установилась какая-то особенная тишина. Поток машин с сияющими и скользящими по ним огнями. В метели Большой театр, будто призрак, на секунду возникший из прошлого. Она заторможено и равнодушно жевала жвачку. Машина наполнилась приторным дешевым запахом. Я не мог заговорить и только искоса посматривал на нее. В ее черных волосах паутинно блестели капли. Вспыхнула полоска на выпуклой нижней губе. Внутри меня все замирало в предощущении, мышцы рук вздрагивали.

— А как тебя зовут?

— …ана, — неожиданно вяло, заторможенно.

— Анна?

— …Яна, — недовольно, тяжелым и непослушным языком, двигая жвачку.

— Как? Яна?

— Да, — грубо сказала она.

— А ты откуда?

Она что-то пробубнила и раздраженно закрыла глаза, продолжая отрешенно жевать.

— A-а, с Украины.

Она открыла глаза, осмотрелась, медленно и тяжело поднимая и опуская веки. Снова закрыла. Челюсть ее двигалась. Густая тушь на длинных ресницах.

И я вдруг понял, что мы же ее купили, что это наша девушка, что я уже могу делать с нею то, что хочу, могу начать уже прямо здесь, в машине. Все просто. Я смело обхватил руками ее голову и повернул к себе. Она открыла глаза, недовольно и, словно не узнавая и не понимая, чего я хочу, нахмурилась, раздраженно вздохнула и хотела убрать мои руки. Быстро поцеловал ее и задохнулся, пораженный. У нее были необыкновенно большие и полные губы. Скользкая, гладкая и безвольная плоть заполнила собою весь мой рот, вообще не привыкший к таким размерам, показавшийся маленьким. И оттого, что губы ее были так вялы, они казались еще больше. Хотелось длить и длить этот момент, мять и перекатывать эти податливые словно бы целлулоидные валики, ласкать, упираться, охватывать и дотягиваться языком, продавливать и пробовать их зубами, посасывать это нечто, кажущееся уже отдельным от нее и от всего вокруг. Хотелось сглотнуть. И невозможно приятно было сочетание сладких губ, с ее синтетически сладким и свежим от жвачки дыханием.