Зеркало наших печалей - Пьер Леметр

САМОУБИЙСТВО В ЧЕТЫРНАДЦАТОМ ОКРУГЕ: ТАЙНА РАСКРЫТА

Доктор Тирьон покончил с собой в обществе учительницы, за чьи прелести он щедро заплатил.

– Если вам нужен мой совет, мадемуазель, скажу следующее: Ne istam rem flocci feceris…^[27]

Назавтра Луиза пришла в школу в угнетенном состоянии. Учительница музыки притворилась, что не заметила ее. Мадам Гено шипела Луизе вслед, когда та шла по коридору. Даже коротышка-директор не смел встретиться с ней взглядом. Она стала неприкасаемой. Все коллеги, как и судья Лепуатвен, считали ее шлюхой.

Вечером она остригла волосы короче обычного, утром, перед выходом из дома, впервые в жизни накрасилась, а на первой же перемене закурила сигарету.

Женщины демонстрировали осуждение, мужчины – интерес, и Луиза подумала: «Почему бы тебе не переспать с каждым, милочка?» Она насчитала двенадцать «объектов», хмыкнула – а что, вполне реально! – и вообразила, как отдается классному надзирателю в нетрадиционной позе, на столе, в своем классе. Неизвестно, что он почувствовал, но глаза опустил и покраснел.

Директор обнаружил разрушительное действие красной помады и подведенных глаз на группу половозрелых мужчин и произнес со вздохом сожаления:

– Quam humanum est! Quam tristitiam!^[28]

Луиза получила некоторое удовольствие, изображая продажную женщину, но почти сразу почувствовала себя еще более одинокой, чужой всем, опозоренной и выбросила сигареты.

Все стало иначе, как только изменилась военная ситуация.

Школу, как и всех парижан, охватили мучительные опасения. Вторжение в Бельгию подтвердило прогнозы армейских руководителей, но появление немцев в Арденнах противоречило предсказаниям. Новое наступление газеты комментировали по-разному, выражая тем самым всеобщую неуверенность. «Энтрансижан» напечатала на первой полосе статью под успокоительным заголовком «Немецкое наступление остановлено», а «Ле Пти Паризьен»^[29] утверждала, что враги «подошли к Маасу, между Намюром и Мезьером». Ну и кому верить, скажите на милость?

Консьерж, скептик с желтушным цветом лица, задал риторический вопрос:

– Ну так откуда пойдут эти черти, из Бельгии или со стороны Арденн?!

Следующие дни ничего не прояснили. Журналистский разнобой раздражал и пугал. «Враг никоим образом не повредил наших главных линий обороны…» «Захватчики неуклонно продвигаются вперед…» Школа пребывала в смятении – людей пугала подступившая к порогу война, и этот первобытный страх не могли перебить даже волнующие разоблачения, приправленные утонченным ароматом разврата и запретного плода, связанные с Луизой.

Она все время спрашивала себя: «Что я тут делаю? Никто не желает общаться со мной, так, может, пора изменить жизнь? Но как? Мсье Жюль не в состоянии платить мне полную зарплату, а я умею делать две вещи – читать детям и подавать клиентам телячьи щечки под соусом. Остается надеяться на чудо. Как всем…»

В пятницу вечером Луиза вернулась домой без сил, бросила сумку на кухонный стол, подошла к окну и посмотрела на витрину «Маленькой Богемы». Вот бы мсье Жюль навестил ее сейчас… Она как наяву услышала его громогласные комментарии по поводу войны с немцами, которыми он «пользовал» клиентуру, улыбнулась и вдруг поняла, что жует, даже не сняв пальто. Что-то с ней не так.

Поступок доктора Тирьона, смысл которого так и остался для нее непостижимым, продолжал разрушать жизнь Луизы.