Дорога в декабре - Захар Прилепин

— Давай еще, — сказал Безлетов. — Сейчас на подъем — тяжело. А там вон вниз дорога идет. Будет легче.

— Будет легче, — повторил Саша без смысла.

Вновь потащили.

Наезжали на колдобины, останавливались, приподнимали гроб, выползали.

Еще попадали на поломанные сучья. Вырывали их из-под гроба со скрежетом, зло отбрасывали в кусты.

С горки действительно было чуть легче. Несколько мгновений гроб катился сам. Но потом резко поехал вбок — чертыхнувшись, Саша бросился выправлять, упал в снег, ухватился за боковину гроба, удержал. Лежал, обняв обитое тканью дерево.

Мать неожиданно громко заплакала.

— Что же мы делаем, Господи… — причитала.

— Давай потихоньку… — сказал Безлетов тихо, не обращая внимания на плач.

Выправили гроб. Спустили его с горки, придерживаемый Сашей сзади.

— Может, легче узким концом вперед? — спросил Безлетов.

— Не знаю… — сказал Саша. — Будем перевязывать наново?

— Ладно, так пошли.

Саша снял шапку, засунул в карман. Она вскоре выпала.

— Санечка, — почти взмолилась мать. — Одень ты шапку. Простынешь же, Сань!

Саша не отозвался, еще и расстегнулся.

Начало темнеть.

Мать иногда просила уступить ей место — хотела подменить кого-то из мужчин. Ей не отвечали.

Медленно шли, тяжело дыша. Всё медленнее шли и всё тяжелей дышали. Сплевывали длинно.

Порой менялись местами — когда уставало «тягловое» плечо.

Перевернули-таки гроб малым концом вперед — но так он зарывался быстрее. Пришлось опять перевязывать веревку.

Вновь мягко полетел тихий снег. Предночным холодом начало прижигать щеки и лоб. Уши онемели, ледяные.

Длинные ветви деревьев, вытянутые над дорогой, видные издалека, дурнотно раскачивались. Хотелось прихватить их зубами.

Стало как-то тошно и мерзло, словно кто-то холодным, ржавым ртом дышал на внутренности.

— Мам, брось шапку! — попросил Саша.

Она брела позади, тихая. Встрепенулась, бросила.

Деревья стали чернеть.

«Хорошо мы тут смотримся, наверное, посреди леса… С гробом…» — подумал Саша.

— Настоящие русские похороны… — неожиданно сказал Безлетов почти о том же, что прибрело в голову Саше, — …русские проводы… — поправил Безлетов последнее слово, тяжело дыша.

Они молчали почти всю дорогу, иногда Саша забывал даже, что он рядом, этот человек. Да и сил не было говорить.

Пока светлело небо, Саша пытался угадать те места, которые с детства остались памятны. Зимой сложно распознать летние полянки и стояночки, но иногда получалось. Ничего особенного — там вот, кажется… да, там, однажды остановились: ехали с дядей Колей на его машине, и мама, молодая, с отличной улыбкой и очень счастливыми глазами, пошла в лес и сразу вернулась с грибами — она находила их легко, только очень боялась ужей… Мужики в это время курили.

«Ай да Галенька, — сказал дядя Коля. — Хозяюшка какова?» — и оглядел мать всю как-то особенно.

Только сейчас Саша понял, что дядька влюблен был в маму. Что-то еще вспомнилось сразу, какая-то сценка на пляже… Забыл. Саше было тогда лет шесть.

А вот где-то здесь… они откуда-то шли… «Почему шли, не помню…» Саша устал тогда. Отец нес его на шее. Посадил и нес. Саше нравилось, что — высоко. «Почему мы все-таки шли пешком? И скоро ли мы пришли? Не помню ни черта…»

И Саша снова брел с пустой головой, иногда пытаясь дыханьем согреть руки, которые были и жаркими, и замерзающими одновременно. Не помогало.

Стемнело, и вообще стало не за что зацепиться мыслью.

Иногда Безлетов начинал резко, почти визгливо кашлять.

— Ребята, может, съесть чего хотите? — спросила мать.

«Мать этот кашель спугнул с ее тоски черной…» — догадался Саша.

— Не надо, — ответил он на вопрос.

— Нет, надо, — сказал слабо Безлетов. — Не могу больше, — выдохнул он.

Мать неловко засуетилась с сумкой, не зная, куда ее поставить.

— Ставь на гроб, ладно, — сказал Саша. — Не обидится отец.

Саша присел у гроба и стал пускать слюну.

«Сейчас вырвет…» — подумал он отстраненно. Встал.

Руки мелко дрожали. Слезы на глазах стали намерзать.

Саша прикурил и увидел при свете зажигалки, что Безлетов бледен.

«А если у него сердечко шалит?..»

Мать тоже приметила.

— Алексей Константинович! Может, вам таблетку?

Безлетов слабо замотал головой.

Мать дала ему какой-то бутерброд, он стал вяло жевать.

— Чай остыл, наверное… — мать достала термос.

— Холодный, да, — подтвердила она, плеснув себе. — Будете? — спросила у Безлетова.

— Может, у тебя что погорячей есть? — спросил Саша, с отвращением затягиваясь сигаретой.

— Остыл же, говорю… — не поняла поначалу мать. — А, есть, кажется. Да… Водка. Водку будете?

— Будем-будем… — сказал Саша хмуро и забрал бутылку. — Дай нож.

Легко стукнул о гроб открытой бутылкой, чокаясь. Выпил прямо из горла. Налил Безлетову в стакан. Тот отпил половину, закашлялся. Остатки выплеснул.

Стало еще тошнее и холодней.

Взялись за холодную веревку, как неживые.

«Тяжело как, Господи…» — неожиданно признался себе Саша и чуть не заплакал.

Ползли, как дурные, еще, наверное, минут семь и снова стали.

— Сил нет… — сказал Саша вслух. Оглянулся и понял, что они ушли метров на тридцать, не больше, от того места, где только что пили водку.

— Мы замерзнем здесь… — сказал Безлетов тихо. — Надо в деревню идти.

— А то околеем, — повторил он и смолк, сипло дыша. В горле его клекотало, но даже раскашляться сил у него уже не оставалось.

— Надо бы костер развести, — прошептал Саша. Его потряхивало совсем нехорошо. Он присел, взял в ладонь снега, поднес к губам, но не решился положить белое, хрусткое и холодное в рот.

Мать дрожала. Она присела на гроб, опустила голову.

— Мам, с сердцем плохо? — спросил Саша.

Она остановила его рукой. Посидела минутку.

— Саш, достань… — она не договорила.

Раскрыла рот, дышала часто.

— Мам? — снова осторожно спросил Саша.

Она молчала еще минуту. Сын стоял рядом, ненавидя себя, снег, синь, сумрак.

Но по дыханию матери Саша почувствовал, что ей стало на малую толику легче.