Собрание сочинений в 6 томах. Том 2 - Грэм Грин

Тут были сказки Эндрю Лэнга {90} в пестрых обложках, Беатрис Поттерс, «Дети из нового леса», «Кукла на полюсе» и книги две для подростков — «Последняя экспедиция» капитана Скотта {91}, стихи Томаса Гуда {92} с надписью «Саре Бертрам за успехи в алгебре». В алгебре! Как человек меняется!

В тот вечер я работать не мог. Я лежал на полу, читал, пытаясь заполнить хоть какие-то пробелы в ее жизни. Иногда любовнику надо стать и отцом, и братом — он ревнует к тем годам, когда его не было. «Кукла на полюсе», наверное, была первой ее книгой — Сара исчиркала все, бестолково, бессмысленно, цветными мелками. В одной из книжек Беатрис Поттерс она написала карандашом: «

», а на «Детях в лесу», аккуратно и мелко: «Это книга Сары Бертрам. Кто возьмет ее без спросу, тот останется без носу». Были и обычные следы, которые есть на всех детских книгах — анонимные, как птичьи следы на снегу. Когда я закрывал книжку, они исчезали, их уносило время.

Не думаю, чтобы она читала Гуда, страницы были чистые, как тогда, когда учительница или попечитель вручали ей награду. Я уже клал книгу в шкаф, и тут из нее выпал листок — может быть, программка школьного вечера. Почерк я узнал (он устанавливается рано, потом усложняется от времени и от усталости) и прочитал: «Ну и чушь!» Я представил себе, как Сара пишет это соседке, пока учительница идет на место, а родители почтительно хлопают, и, увидев эти уверенные, нетерпеливые, наивные слова, вспомнил другие: «Я потаскуха и врунья». Передо мной была невинность. Как жаль, что целых двадцать лет ушли на то, чтобы Сара подумала о себе это! Потаскуха и врунья. Неужели я так говорил о ней со злости? Она запоминала мою хулу, это хвала таяла, словно снег.

Я вертел листок, читал, что было 23 июля 1926 года. Генделя играла мисс Денкан, «Я брел один в полях пустых» {93} читала Беатрис Коллинз, старинные арии пел школьный хор, вальс Шопена играла на скрипке Мэри Пиппит. Долгий летний день двадцатилетней давности пришел сюда, ко мне, и я ненавидел жизнь, которая меняет нас к худшему. «В то лето, — думал я, — я как раз начал первую книгу. Я так волновался, так надеялся, когда сел писать, я был счастлив». Сунув листок в нечитаный томик, я положил его в глубь шкафа, под «Куклу» и Беатрис Поттерс. Оба мы были счастливы, нас разделяли только десять лет и несколько графств, а потом встретились зачем-то и вконец измучили друг друга. Я взял «Последнюю экспедицию».

Эту книгу я любил. Теперь казалось, что устарели и героическая борьба со льдами, и жертва, обрекающая на смерть лишь тебя самого. Две войны стояли между нами. Я посмотрел фотографии — бороды, очки, британский флаг, небольшие сугробы, пони с длинной гривой, вроде старомодной прически. Даже смерть была «того времени», смерть — и школьница, испещрившая страницы восклицательными знаками. На последнем письме Скотта она написала четкими буквами:

«А что потом, ужели Бог?

                                      Роберт Браунинг».

«Тогда уже, — подумал я, — она думала о Нем. Он пользовался настроением, как соблазнитель, сулящий невыполнимое». Я положил обратно последнюю книгу и запер шкаф на ключ.

7

— Где вы были, Генри? — спросил я. Обычно он спускался к завтраку первым, иногда — уходил, когда я еще не вышел, а в это утро его тарелка стояла нетронутой и я услышал, как хлопнула дверь прежде, чем он вошел.

— Так, гулял, — туманно ответил он.

— Всю ночь? — спросил я, и чтобы оправдаться, он сказал мне правду:

— Ну, что вы! Отец Кромтон служил сегодня заупокойную мессу.

— Еще их служит?

— Раз в месяц. Я думал, вежливее зайти.

— Вряд ли он знал, что вы там.

— Я подошел, поблагодарил. Собственно, я пригласил его к обеду.

— Тогда я уйду.

— Не надо, Бендрикс! В сущности, он был другом Саре.

— Вы не обратились ли?

— Конечно, нет. Но они имеют такое же право на свои взгляды, как мы с вами.

Итак, он пришел обедать. Этот уродливый, неуклюжий человек с носом Торквемады {94} увел у меня Сару. Он поддержал дурацкий обет, который надо было забыть через неделю. В его церковь шла она под дождем, искала убежища, нашла смерть. Я не мог сохранить даже вежливость, Генри пришлось все тащить одному. Отец Кромтон не привык обедать в гостях. Так и казалось, что это — тяжкий долг. Болтать он не умел, ответы его падали словно деревья на дорогу.

— У вас тут много бедных? — сказал усталый Генри, уже за сыром. Он перепробовал много тем — книги, кино, недавнюю поездку во Францию, будет ли война.

— Не в том суть, — ответил священник.

Генри не сдался.

— Падает нравственность? — спросил он с той легкой фальшью, без которой не произнесешь таких слов.

— Это вообще не проблема, — сказал отец Кромтон.

— Я думал… знаете, иногда видишь вечером…

— Так бывает повсюду. И потом, сейчас зима.

Тема на этом кончилась.

— Еще сыру, отец.

— Нет, спасибо.

— Наверное, в нашем районе трудно собрать деньги для бедных?

— Дают, что могут.

— Налить вам бренди в кофе?

— Нет, спасибо.

— Вы не против, если мы…

— Нет, не против. Я просто потом не заснул бы, а мне вставать в шесть часов.

— Зачем?

— Молиться. К этому привыкаешь.

— Боюсь, — сказал Генри, — я толком и не молился с самого детства. Когда-то я просил, чтобы Бог помог мне попасть в школе во вторую десятку.

— Попали?

— Попал в третью. Наверное, такие молитвы не считаются?

— Всякая молитва лучше, чем ничего. Вы признаете Божью силу, а это — своего рода хвала.

За весь обед он не произнес столь длинной речи.

— Я бы сказал, — вмешался я, — что это магия. Вроде того, как трогают дерево или не ступают на какие-то плиты тротуара. Сейчас, во всяком случае.

— Ну, немножко суеверия не повредит, — сказал он. — Люди хоть понимают, что этот мир — еще не все. Бывает началом премудрости.

— Да, ваша церковь любит суеверия. Святой Януарий, кровь, видения…

— Мы пытаемся различать их. И потом, не разумней ли думать, что все может случиться?

Зазвонил звонок. Генри сказал:

— Я отпустил служанку спать. Разрешите, отец?

— Лучше я открою, — сказал я. Я был рад избавиться от этого тяжелого человека. На все у него ответ, любителю его не подловить, он — словно фокусник, который раздражает самой сноровкой. Я открыл дверь и увидел толстую женщину