Элеанор Ригби - Дуглас Коупленд

Как и все одинокие, я частенько пытаюсь вычислить, каково мое место в общей иерархической лестнице. Что лучше: быть одной или поддерживать отжившие отношения? Насколько жалок одинокий человек, который завидует тем, у кого от любви осталась лишь видимость? Опять же не забывайте, я могу рассуждать о привязанностях лишь в теории. Или бывает еще так — вас уже ничего не связывает, и лично вы одиноки в отличие от своей половины. И как следствие возникает вопрос от противного: возможно ли любить двоих одновременно?

Когда я разбиваю одиночество на градусы и шкалы, пытаюсь разложить его по полочкам, тут же приходит в голову, что фортуна от меня отвернулась не зря. «Нет, Лиз, перестань, ты к себе несправедлива».

Семь лет назад.

Кажется, будто век минул, а помню все, как случившееся вчера.

Плесну-ка вина в бокал.

О Господи.

Не думала я, что будет так трудно.

…Итак, продолжим. Очень важно уяснить, в какой последовательности происходили события. Со времени той памятной поездки в Италию прошло более двадцати пяти лет. Комета Хейла-Боппа и Джереми появились на моем небосклоне семь лет назад. И вот я в 2004 году, сижу в квартире, пишу о Риме, и тут — БАЦ! Говорят, у некоторых перед приступом жесточайшей мигрени сыплются искры из глаз; я тоже по-своему чувствую приближение очередного припадка хандры. Это ломка не столько эмоциональной природы, сколько медицинской. Стоит моей ауре качнуться в сторону депрессии, я безотлагательно применяю один из многих стратегических маневров: стараюсь лишить неприятеля основной массы сил. Прыгаю в машину, еду на ярмарку — куда угодно, лишь бы народу было побольше, — смотрю на яркие краски и прислушиваюсь к голосам. Когда магазины закрыты, ищу комедии на театральных афишах или иду в какое-нибудь заведение.

Люблю девяностые. В те годы неожиданно появилось множество мест, куда может пойти одинокий человек, чтобы побыть среди себе подобных. Люди упорно делают вид, что все у них прекрасно. Что ж, этим я и занимаюсь в кафе. Пусть внутри буран, пусть штормит от отчаяния, я ни за какие коврижки не покажу, что на самом деле творится на душе — тут уж я пуд соли съела. Пытаюсь создать иллюзию, будто занимаю какое-то важное место в обществе. А то вдруг кто-нибудь посмотрит на Лиз Данн и задастся вопросом: заслуживает ли она всех тех благ, которыми ее одарила жизнь, — полностью упакованной квартиры и «хонды-аккорд» последней модели? У меня есть работа, я знаю свое дело, однако что, если все пойдет вкривь и вкось и я не смогу приносить пользу обществу? Или не смогу оплачивать хотя бы самое насущное? «Посадить ее на айсберг и выпустить в открытое море». Если в один прекрасный день это и впрямь случится, я буду очень зла, но не удивлюсь.

Лесли далеко не глупа, да только и она ничего не знала о моей беременности. Впрочем, неудивительно — девочкой я была необщительной, толстой к тому же, а сестрица отчалила в колледж через некоторое время после моей поездки в Италию. Виделись мы лишь на Рождество, а тогда я стала не намного толще обычного.

Да, узнать через двадцать лет, что у тебя взрослый племянник, — потрясение еще то. Хотя куда больше сестру ошеломил тот факт, что я, Лиз, могла сделать нечто, достойное досужих сплетен.

— Лиззи, когда? Как ты вообще умудрилась залететь?

— Знаешь, если я не хороша собой, это еще не значит, что бесплодна.

— Сколько ему? — Она перевела взгляд на Джереми. — Сколько тебе лет?

— Двадцать.

Сестра взглянула на меня.

— Это невозможно. Ты еще в школе училась.

— Верно, училась.

Сын посмотрел на меня.

— Тебе тяжело пришлось? Ну, рожать меня школьницей?

— Да нет вообще-то.

Лесли вклинилась в разговор:

— В школе ты не была беременной.

— Была.

— А кто отец?

— Слушай, успокойся. Ничего ты от меня не узнаешь.

— А мать с отцом знали про ребенка?

— Знали.

— А Уильям?

— Нет.

Сестра была уязвлена.

— Надо же, и словом не обмолвились. А сейчас мать о нем знает?

— Нет. Ты первая. Мы только вчера познакомились.

Джереми удивился:

— Слушайте, народ, вы что, зовете предков «мать» с «отцом»? Это же старомодно. Может, вы еще и наряжаетесь, как сэр Ланселот и дева Марианна?

Я сказала:

— Да, непривычно звучит. Уильям — первенец, он начал их так называть, а мы уже после переняли.

Лесли была ошеломлена.

— У меня нет слов. Просто нет слов. Джереми, а где ты вырос — здесь?

— Нет, в разных частях Британской Колумбии.

— Где твоя семья?

— Спросите что полегче.

— Ты сам разыскал Лиз или она тебя нашла?

— Сам.

Я посмотрела на сестру.

— Лесли, не гони лошадей. У нас будет время обо всем поговорить.

— А как бы ты на моем месте себя чувствовала, а?

— Ну, начнем с того, что к тебе это не имеет никакого отношения. Так почему бы просто не взглянуть на все, как на большую хохму — сиди и развлекайся?

— Ему уже двадцать, Лиз. И ты только теперь ни с того ни с сего сообщаешь, что у тебя ребенок?

— Знаешь, я тебя не звала, и опять же к тебе это не имеет никакого отношения.

— А как получилось, что вы только вчера встретились? Была серьезная причина?

Я взглянула на сына.

— В какой-то степени я этого ожидала. Джереми попал в больницу.

— Что у него?

Сын подал голос:

— Передозировка. Какой-то погани на вечеринке наглотался. — Он подошел к Лесли, показал ей браслет, а затем перевернул вверх дном пустую бутылку от «Бейлиса» в надежде извлечь пару капель.

Сестра закурила третью сигарету и обратилась к Джереми:

— Ты давно знаешь, что Лиз — твоя мать?

— Уже несколько лет.

— Что же так долго не объявлялся?

— Все время попадал в кошмарные семейки. Потом пробовал сам прожить, да ничего хорошего не вышло. Хотелось нормальной семьи без заскоков, чтобы почувствовать себя таким же, как все. Без Лиз я, считай, конченый человек.

«О-па!»

Вдруг комната непомерно раздулась — стала напоминать собор. Наступила такая мертвая тишина, что слышно было, как дым от сигареты струится.

Сестрица проговорила:

— Не хило. Возложить на человека такую ответственность…

— Наверное, да.

Я спросила Джереми:

— Где ты живешь? Отвезти тебя домой? По правде говоря, с ног падаю от усталости.