Последний магог - Валерий Вотрин

Только тогда Секи-стегай в первый раз обернулся к толпе.

— Тише, люди! — зычно приказал он. — Чего хотите? Зачем пришли?

Его вопросы потонули в половодье сердитых ответов:

— Чего хотим-то?.. Он еще спрашивает!.. Дети, младенцы мрут!.. Бега хотим!.. Пусть бег выйдет!.. Вам баранов для жертвы поставляют, а вы!.. Хотим бега-а!.. С бегом хотим говорить!.. Пускай отвечает за пагубу!..

Этого Секи-стегай, видимо, не ожидал и растерянно оглянулся. А крики нарастали:

— Духи отвернулись от вас!.. Хотим с бегом говорить!..

Шаман совладал с собой, шагнул вперед.

— Пусть один говорит! — закричал он, срывая голос. — Вечное Небо свидетель — пусть один человек скажет перед ним! Пусть скажет перед Великими Духами!

Толпа моментально затихла. Человек переглядывался с человеком — и опускал глаза. Все переглядывались. Все опускали глаза.

А я вспомнил мать. Вспомнил Нишкни. И мне, как давеча, захотелось спросить. Да, как давеча, мне захотелось, чтобы кто-нибудь держал перед нами ответ. Чтобы ответ был дан нам, уцелевшим. Чтобы ответ был дан.

И среди всеобщего молчания я закричал, и прозвучал мой голос непривычно громко, почти истошно:

— Почему был заклан белый баран с черной ноздрей? Почему не послушались Духа Балбана? Почему не был зарезан черный баран с белой ноздрей? Почему не послушались Духа? Отвечай, бег! — кричал я из последних сил и дыхания. — Шаманы, отвечайте!

Дряхлый шаман зашатался, двое других подхватили его под руки. Отсюда было видно, как побледнел Секи-стегай, зашарил по толпе глазами.

— Кто? — завопил он в растерянной ярости. — Кто это говорит?

И вдруг вся толпа дружно взорвалась воплями:

— Отвечай, проклятый!.. Почему белый баран?.. Кто ослушался Духа?.. Бег!.. Бега сюда!..

Толпа стала напирать на шаманов. Дряхлый бежал самый первый. Секи-стегай оставался до самого конца.

— Тихо! — надрывался он. — Тихо, люди земли Магог!

Ему отвечал хор истошных воплей:

— Черный баран!.. Белый баран!.. Дети, младенцы мрут!.. Бега!.. Сами жрете!.. Бей!..

С последним криком все переменилось. Секи-стегай исчез, как сквозь землю провалился, огонь потух, затоптанный сотнями ног, толпа наперла на ворота — и вдруг совсем рядом заполошно завопили:

— Берегись! Лучники! Лучники!

Сейчас я понимаю, что тогда закричали поздно. Еще раньше можно было понять, что бег к нам не выйдет. Что я своим одиноким криком рассердил всех в урде донельзя. Что нам было не спастись. Но тогда я этого еще не понял. Тогда никто этого не понял.

Неожиданно со всех сторон на нас посыпались стрелы. Стреляли беговы нукеры, прятавшиеся за повозками. Я развернул коня, но возникла давка, всадники хлестали коней и друг друга, стремясь выбраться, сверху сыпались стрелы, и лошади выносили своих хозяев из давки уже мертвыми. Из толпы в воинов бега тоже полетели стрелы, поражая нукеров, но отпор было слишком слабым.

А потом ворота урды распахнулись, и наружу вынеслась конница бега, стремительно обхватывая нас с боков. Там, где конница соприкоснулась с толпой, началась рубка. Немногие в толпе были вооружены и способны оказать сопротивление, так что рубили воины безоружных. Крик и стон поднялся над полем.

Не знаю, что я делал тогда. Не помню. В памяти остались только стоны, хрипы, лязг клинков. Мой конь сам вынес меня из рубки, и я поскакал прочь, видя краем глаза, как рядом скачут другие, кому удалось вырваться вместе со мной. На холме мельком оглянулся. Внизу конники бега добивали взятых в кольцо людей, пришедших искать у него справедливости.

— Скорей, скорей! — закричали над ухом. — Они могут пуститься за нами!

И я поскакал за ними, сам не зная куда.