Отрубленная голова - Айрис Мердок

Сегодня мне пришлось переговорить с каждой из них в отдельности и затронуть болезненную тему моего развода. Я убедился, что им это уже известно. Дурные новости распространяются с поразительной быстротой. Они стояли у двери, без видимого нетерпения ожидая встречи со мной. Их лица и позы выражали почтительность и симпатию. Высокая блондинка мисс Херншоу, за которой понапрасну ухаживал не слишком-то проницательный Миттен, моргала повлажневшими глазами и порывалась взять меня за руку. Низенькая, темноволосая мисс Силхафт притворилась, что протирает очки, и украдкой с неподдельным состраданием смотрела на меня. Я попрощался с ними, оставив их выполнять поеледние рождественские заказы и наслаждаться обществом друг друга, а сам поехал на Пелхам-крессент.

На Антонии был коричневый шерстяной пуловер, на шее висела нитка жемчуга. Ни того ни другого я на ней прежде не видел. Она не покупала, и носового платка, предварительно не посоветовавшись со мной. Я также заметил, испытав некоторое облегчение, что она раздражена и вовсе не собирается вести со мной нежный разговор. Увидев меня, она вскочила с места и воскликнула:

— Честное слово, ей не мешало бы хоть немного подождать, прежде чем переворачивать здесь все вверх дном.

— Кому?

— Гонории Кляйн.

Я вспомнил о существовании этой дамы.

— Я полагал, что она забрала свои вещи?

— Дорогой, закрой дверь, — попросила меня Антония. — Я чувствую себя затравленной. Конечно, она вправе распоряжаться своими вещами, но, когда она появилась здесь сегодня утром, это напоминало ураган. Ты видел в холле все эти груды? — Появилась сегодня утром? Разве она остановилась не здесь?

— Нет. Но это другой разговор. А я-то целую вечность приводила в порядок ее комнату. Прошлым вечером она решила, что хочет жить в отеле в Блумсбери, поближе к Британскому музею или чему-то там еще, и бедному Андерсону пришлось отвезти ее в такси, а потом столько времени возвращаться в тумане! А ведь он далеко еще не выздоровел.

— Как себя чувствует Палмер?

— У него по-прежнему температура. Сегодня с утра было тридцать восемь. По-моему, она ни с кем не считается. И все равно она мне нравится.

Меня рассмешило, с какой убежденностью заявила об этом Антония.

— Она должна тебе нравиться. Как-никак сестра Палмера. Признаюсь, у меня нет таких обязательств.

— А теперь о мебели, дорогой, — напомнила мне Антония. — Может быть, подождем до завтрашнего утра? Андерсон и я думаем проехаться в Марлоу. Наверное, переночуем в «Комплит-Энглер». Ну помнишь, такой уютный, комфортабельный отель… Бедный Андерсон ужасно устал, по-моему, перемена обстановки пойдет ему на пользу. Нам обоим отвратительно видеть, как Гонория распоряжается в доме. Мне очень стыдно, что я не могу пригласить тебя к ленчу, но мы довольно рано позавтракали и вскоре уезжаем.

Это я когда-то показал Антонии «Комплит-Энглер». Мы часто бывали там в первые годы нашей семейной жизни.

— Да я бы и не смог остаться, — ответил я. — Сам поеду сейчас за город и вернусь завтра утром. Готов встретиться с тобой на Херефорд-сквер в любое время после трех.

Я невольно солгал, надеясь предупредить покровительственную заботу Антонии, и с удовольствием заметил, как она подавила свое желание спросить, куда я иду. В конце концов ей пришлось отказаться от некоторых своих прав. Нить не была разорвана, но незаметно и помимо нашего желания пропасть сделалась глубже и шире. Антония вздохнула, и я поспешил удалиться, прежде чем она сумела найти ласковые слова, с помощью которых ей удалось бы еще раз приблизить меня к себе.

Я закрыл дверь гостиной и почти сразу столкнулся с Гонорией Кляйн, которая несла, а точнее, с трудом волокла по полу большой ящик с книгами.

— Вам помочь? — обратился я к ней, и мы вдвоем втащили ящик в большую комнату, которую Палмер всегда называл библиотекой, хотя в ней стоял лишь один маленький книжный шкаф. Сейчас в комнате царил беспорядок, ее заполняли ящики из-под чая с книгами, бумагами и фотографиями. Картины были прислонены к стене. Среди них я заметил и японские гравюры из кабинета Палмера. Я также заметил под грудой писем фотографию в рамке, на ней был Палмер, которому, похоже, было тогда лет шестнадцать. В столовой напротив я сквозь дверь увидел обеденный стол и откупоренную бутылку линч-гиббоновского кларета. На столе стояло только два прибора.

— Благодарю, — сказала Гонория Кляйн. — Вас не затруднит помочь мне поставить эти ящики один на другой? Мне еще понадобится свободное место.

Когда мы с этим покончили, я собрался было уйти, но не мог придумать подходящего предлога. Я довольно неуклюже поклонился и уже сделал шаг к выходу, как вдруг услышал ее голос:

— Вчера вы спросили, какого я мнения о подвиге моего брата. Могу я поинтересоваться, что думаете об этом вы?

Ее вопрос чрезвычайно удивил меня, и я не сразу нашелся что ответить, но сразу понял, что в разговоре с Гонорией Кляйн должен взвешивать каждое слово.

— Как по-вашему, они правильно поступают? — продолжала она.

— Вы имеете в виду — морально?

— Нет, при чем тут мораль? — почти возмущенно сказала она. — Я имею в виду их благо. — Она умудрилась вложить в это слово некий метафизический смысл.

— Да, думаю, они поступают правильно, — отозвался я. В обсуждении личных дел Антонии с этой женщиной было что-то ужасающе неуместное. Но я внезапно обнаружил, что мне хочется с ней говорить.

— Я закрою дверь, не возражаете? — Она прислонилась к двери и сосредоточенно-оценивающе разглядывала меня. В темно-зеленом костюме, который когда-то мог считаться элегантным, она показалась мне не такой приземистой, как вчера на вокзале. Ботинки на шнурках были сегодня начищены до блеска. Короткие, прямые, маслянистые, глянцевито-черные волосы напоминали парик, контрастируя с бледным и даже каким-то восковым еврейским лицом, а узкие глаза походили на черные осколки.

— Не знаю, осознаете ли вы, как их тревожит ваша мягкость и уступчивость? — спросила она.

Я снова удивился.

— Вы ошибаетесь, — возразил я и добавил: — Во всяком случае, здесь я бессилен. Если я решил вести себя цивилизованно, это мое личное дело.

Я бросил на нее беглый взгляд. Все равно, в этом откровенном разговоре было что-то освежающее, даже возбуждающее после стольких нежных и вежливых бесед, которые Антония и Палмер умели мастерски «окутывать дымкой».

— «Цивилизованно!» — презрительно повторила она вслед за мной. — Как вам должно быть известно, вы вполне можете вернуть назад свою жену, если захотите. Даже сейчас. Я не говорю, что вам надо было избить ее и вышвырнуть вон моего брата. Но зачем понадобилось подталкивать их в объятья друг друга? Оба они в высшей степени склонны к самообману и зачарованы собственной верой в то, что нашли друг друга. Но и у него, и у нее полным-полно дурных предчувствий. Они хотят, чтобы их избавили от окончательного решения, и готовы обратиться к вам за помощью. Как вы этого не видите?