Дело Тулаева - Виктор Серж

Ершов слушал с возрастающим раздражением. «Всё это нам давно известно, подлая ты скотина. Подозрения, донесения, предположения – мы сыты этим по горло. Из всего этого ни одна нить не тянется к делу Тулаева. Ты только хочешь заманить меня в ловушку, хочешь, чтобы я приказал арестовать старого члена ЦК. Если его до сих пор щадили, значит, у Политбюро были на то свои основания».

Ершов сказал:

– Хорошо. Вам придётся подождать. Спокойной ночи.

Когда тов. Попов, член Центральной контрольной комиссии, лицо широкой публике неизвестное, но пользующееся большим моральным авторитетом, – особенно с тех пор как расстреляли за измену Родине двоих или троих ещё более уважаемых людей, – когда тов. Попов велел доложить о себе народному комиссару, тот принял его немедленно – и не без любопытства. Ершов видел его в первый раз. В самые суровые холода Попов напяливал на свою грязно-седую шевелюру старую рабочую фуражку, купленную за шесть рублей в одном московском магазине. Его выцветшей кожаной куртке было лет десять. У него было старообразное, в морщинах и нездоровых отёках лицо, бесцветная бородка и очки в металлической оправе. Таким он и вошёл – в фуражке на седых прядях, с разбухшим портфелем под мышкой, со странным мягким смешком в глазах.

– Ну как живёте, товарищ дорогой? – фамильярно спросил он, и Ершов на какую-то долю секунды поверил добродушию этого старого пройдохи.

– Очень рад с вами, наконец, познакомиться, товарищ Попов, – ответил народный комиссар.

Попов расстегнул пальто, тяжело упал в кресло, пробормотал:

– Устал, чёрт возьми! Тепло у вас тут, хорошо устроились в новом помещении (и он стал набивать трубку). Я, понимаете, знаю Чека с самого её основания, ещё при Феликсе Эдмундовиче Дзержинском – ну, нет, у нас такого комфорта не было, не такая была организация... Советская страна растёт у нас на глазах, товарищ Ершов. Вам повезло, вы молоды...

Ершов из вежливости не торопил его. Попов поднял землистого оттенка, вялую, с запущенными ногтями руку.

– Ну-с, так вот, товарищ дорогой. Партия о вас думает – она обо всех нас думает, партия-то. Вы много работаете, стараетесь, ЦК вас ценит. Ну, конечно, перегружены немного, вам пришлось ликвидировать прошлое (осторожный намёк на предшественников). Мы живём в период заговоров...

«Куда он гнул?»

– История движется этапами: то полемика, то заговоры... Ну, так вот! Вы, видно, устали. В том деле террористического покушения на товарища Тулаева вы оказались не совсем на высоте...

– Уж вы простите, что я так выражаюсь с обычной моей откровенностью, – это я вам лично говорю, с глазу на глаз, товарищ дорогой, мне и самому Владимир Ильич как-то сказал, ещё в 18-м году... Ну вот, именно потому, что вас ценят...

Но он и не подумал сообщить, что именно ему сказал Ленин двадцать лет тому назад. Такова была его обычная манера: притворное бормотание, усеянное словечком «ну вот», дребезжащий голос – стареем мы, я один из самых старых в партии и всегда на посту...

– Ну вот: вам необходимо отдохнуть месяц-другой, на воздухе, на кавказском солнце... Минеральную воду надо пить, товарищ, – а я вам здорово завидую, уж поверьте... Эх, эх... Мацеста, Кисловодск, Сочи, Цихисдзирги – не край, а мечта... Вы знаете стихи Гете: «Kennst du das Land wo die Zitronen bliihen?..» Вы с немецким языком незнакомы, товарищ Ершов?-

Народный комиссар различил наконец с внезапным испугом смысл этой болтовни:

– Простите, товарищ Попов, боюсь, что не совсем вас понял: это что, приказ?

– Нет, товарищ дорогой, просто совет, который мы вам даём. Вы переутомились – как и я сам, – это ведь заметно. И все мы принадлежим партии, отвечаем перед ней за наше здоровье. А партия о нас заботится. Старики о вас подумали, говорили о вас в Оргбюро (он упомянул Оргбюро, чтобы не назвать Политбюро). Одно только решено – вас на время вашего отсутствия заменит товарищ Гордеев. Нам известно, что у вас с ним хорошие отношения, так что вас заменит сотрудник, который всецело пользуется вашим доверием... да... два месяца, не больше... больше партия не может вам дать, товарищ дорогой...

С преувеличенной медлительностью Попов расправил колени, поднялся: кислая улыбка, нечистая кожа, благосклонно протянутая рука.

– Ах, чёрт, вы ещё не знаете, что такое ревматизм... Ну вот... Когда же вы едете?

– Завтра вечером в Сухуми. В отпуске с сегодняшнего же вечера.

Попов был, по-видимому, в восторге.

– Вот это хорошо. Быстрое решение, по-военному... это я люблю! Я и сам, несмотря на годы... Да, да... Отдыхайте как следует, товарищ Ершов. Кавказ – дивный край, жемчужина Союза... Kennst du das Land...

Ершов сильно тряхнул его вялую руку, проводил его до дверей, закрыл дверь и остановился совершенно растерянный посреди кабинета. Больше ничего ему здесь не принадлежало. Достаточно было нескольких минут лицемерного разговора, чтобы отнять у него бразды правления. Что всё это значило? Затрещал телефон. Гордеев спрашивал, в котором часу созвать начальников отделов на намеченное совещание.

– Зайдите ко мне за приказаниями, – сказал Ершов, с трудом справляясь с собой. – Нет, не заходите. Совещание сегодня не состоится...

Он выпил полный стакан ледяной воды.

Он скрыл от жены, что уезжает в этот неожиданный отпуск по приказанию свыше. В Сухуми, на берегу невообразимо синего моря, он в течение пяти-шести дней продолжал ещё получать совершенно секретные информации. Потом они перестали приходить – и он не посмел их затребовать, но стал засиживаться в баре клуба с молчаливыми генералами, вернувшимися из Монголии. У всех под влиянием водки оказалась та же душа – пылающая и тяжёлая. Узнав, что на соседнюю дачу приехал какой-то член Политбюро, Ершов пришёл в ужас: вдруг это важное лицо сделает вид, что ничего не знает о присутствии народного комиссара?

– Мы едем в горы, Валя.

Автомобиль вскарабкался вверх по петлистой дороге, под палящим солнцем, между сверкающими скалами, пропастями и огромной чашей моря из надтреснутой эмали. Ослепительно синий морской горизонт поднимался всё выше и выше. Валя жила теперь в постоянном страхе. Она догадывалась, что это – бегство, нелепое, невозможное бегство.

– Ты меня больше не любишь? – спросила она наконец Максима, когда они оказались вдвоём между небом, морем и скалами, в чистейшем воздухе, на высоте тысячи двухсот метров.

Он поцеловал кончики её пальцев, сам не зная, способен ли он ещё, с этим тошнотворным смятением в душе, испытывать к ней влечение.

– Мне слишком страшно,