Моя жизнь после смерти - Роберт Антон Уилсон

В которой мы принимаем маски за искусство и проверяем утверждение Пикассо о том, что он с лёгкостью способен подделать Пикассо, а также любого другого художника

Игры? Это обязательно?

"Норд-тень-норд-вест"

Сильнее? Смотри! — Смотри! — Глупая башка! Глупая! Глупая!

"План 9 из космоса"

Если мы считаем "Подделку!" Клиффорда Ирвинга самой настоящей подделкой — «липовой» биографией художника-фальсификатора, в которой приоткрывается завеса тайны лишь над тем, что захотел сделать достоянием гласности фальсификатов (или фальсификаторы), вылив на нас огромное количество дезинформации, то нам следует относиться к "П вместо подделки" Орсона Уэллса как к «липовому» фильму о «липовой» биографии художника-фальсификатора. Но не точнее ли назвать его поддельным документальным фильмом о невозможности создать подлинный документальный фильм?

В такой интерпретации "П вместо подделки" не представляет ничего нового или принципиально отличного в творчестве Уэллса. Задолго до мистификации с радиопостановкой "войны миров" ещё в нежном юном возрасте Орсон написал пьесу "Ты слышишь их голоса?" о Джоне Брауне, фанатике антирабства, убившем огромное количество людей из большой любви к человечеству. В этой пьесе сам Джон Браун ни разу не появляется; о нём говорят другие люди и пытаются найти нравственное оправдание тому, что он делал зрители ни разу не видят и не слышат Брауна, потому что это чревато опасной близостью к "раскрытию истины", а Уэллс, с четырнадцати лет находившийся под сильным влиянием Ницше, не верил, что люди могут «знать», или «раскрыть» "единственную" «истину». Орсон принадлежал к постмодернистам ещё до того, как сам по себе «постмодернизм» получил это название или определение.

В биографии "Орсон Уэллс", написанной Беатрис Лиминг, она рассказывает, что когда ей удалось привлечь его к сотрудничеству над книгой, он упросил её писать биографию в повествовательном стиле. Он хотел, чтобы книга была написана так, как пьеса о Джоне Брауне и многие другие её работы, особенно "Мистер Аркадин" и "Гражданин Кейн" — не как "правда об Орсоне Уэллсе", а как история её попыток узнать правду об Орсоне Уэллсе. Считать, что она узнала эту правду, сказал он ей многозначительно, означало бы считать себя Богом.

(Постмодернизм в искусстве и теории эволюционировал из лингвистического анализа современных философов-семантиков и философов-семиотиков. Они обнаружили, что [1] любая система слов или понятий скрывает часть человеческого опыта, но не весь опыт, и что [2] социальные факторы играют определённую роль, в которой системы доминируют в определённое время. Оппозиция состоит главным образом из таких христианских теологов, как Жак Маритэн и Ц. С. Льюис, которые утверждают, что абсолютная истина остаётся доступной нам через Веру в христианские мифы. Совсем недавно два типа по имени Гросс и Левитт выпустили любопытную книжицу "Высшее суеверие". В ней повторяется большинство маритэновских и льюисовских аргументов, отстаивающих Веру в Авторитетные Источники и отрицающих релятивистский скептицизм, но ещё выражается уверенность, что вместилище Абсолютной Истины, которую скептицизм никогда не должен ставить под сомнение, содержится не в современном христианстве, а в современной науке. Чуть позже мы поговорим об этих странных ребятах подробнее).

Конечно, ещё задолго до "Гражданина Кейна", до радиопостановки об интервентах с Марса и пьесы о Джоне Брауне, задолго до того, как Орсон вышел из пелёнок, Джеймс Джойс написал "Улисс" — классическое литературное произведение двадцатого века, как говорят все эксперты (и на сей раз я с ними согласен). В этом произведении за поверхностным «реализмом» скрывается тысяча дьявольских заморочек, и критикам понадобилось семьдесят лет, чтобы понять, что в словах каждого "рассказчика, которые первоначально казались "объективной истиной", присутствует элемент квантовой неопределённости. В сущности, некоторые вещи, которые наверняка казались безусловной истиной не очень глупым читателям в первые сорок — пятьдесят лет (например, неудержимая половая распущенность Молли Блум), — теперь вовсе не кажутся истинными.

Сейчас по общепринятому мнению у Малли был максимум один любовник до свадьбы и один после. Хотя некоторые считают, что возможно, после свадьбы их было два. «История» всех её остальных сексуальных похождений оказывается лишь мазохистской фантазией м-ра Блума и гнусными дублинскими сплетнями. Первые читатели верили в это нагромождение лжи и слухов даже после того, как Конан-Дойл показал, насколько легко писатель может дурачить читателей. Они верили, потому что тогда никто не думал, что «серьёзный» писатель будет играть с ними в Холмса и Ватсона.

Точно так же почти шестьдесят лет читателей интересовало, почему на следующее утро Блум попросил Молли подать ему завтрак в постель — в противоположность их традиционному ритуалу, — но при этом никто не поинтересовался, действительно ли Блум просил её об этом. Наконец, в книге "Голоса Джойса" Хью Кеннер выдвигает весьма правдоподобную версию, согласно которой Блум вообще не просил никакого завтрака. Блум, заснув на ходу, увидел сон о Синдбаде и яйце Ока (конец главы 17) и начал разговаривать во сне; Молли услышала что-то вроде «постель» и «яйца» и подумала, что он хотел, чтобы она подала ему наутро яйца в постель. На мой взгляд, в этом гораздо больше смысла, чем в теориях, согласно которым Блум на самом деле просил принести ему яйца в постель, а Учёные Мужи, читающие текст этой главы от автора, якобы «забыли» упомянуть об этом странном факте.

Канонический постмодернизм Джойса, или репутация первого ирландского слона в посудной лавке, наиболее отчётливо проявляется в том, что он хранил молчание сфинкса на протяжении всех тех лет, когда комментаторы и учёные пытались интерпретировать эпизод "просьбы о завтраке", которую на самом деле Блум никогда не высказывал. Он удачно подбросил эту и Бог его знает сколько других шуток "на пятьсот лет вперёд для кандидатов на получение учёных степеней", которые, как он рассчитывал, будут ломать головы над текстом его романа.

Но в играх, которые разыграл Джеймс Джойс, — и играх, разыгрываемых Уэллсом и М. Эшером, Борджесом и Пинчоном, а также многими современными постмодернистами (столь же остроумных, как игры Дойла), — была и серьёзная сторона. Эта сторона есть и в передовых исследованиях на стыке наук и философии, которые встречаются с проблемой неопределённости. Большинству постмодернистских авторов, как большинству учёных (за исключением Гросса и Левитта) и современных философов, Окончательный Ответ кажется невозможным. Следовательно, сейчас любой постмодернистский художник предлагает нам не решение проблемы, а проблему как загадку, над разгадкой которой каждый из нас должен потрудиться, пока она нас продолжает интриговать (или раздражать).