Кто из вас генерал, девочки? - Галина Щербакова

Певица Людмила Петрова невообразимо толста. И все-таки она как-то ухитрилась влезть в высокие лодочки на тонкой шпильке, но туфли безнадежно потеряли форму, верх их вспучился всеми Ривиными мозолями, с каблуков слезла кожа, и они входили наполовину в землю, отчего тяжелая походка тети Ривы была заплетающейся и неуверенной.

– Вы представляете, девочки! – сказала она, будто только вчера с нами рассталась. – Он собрал вещи и ушел. Я, видите ли, его не устраиваю. Как будто он когда-то меня устраивал…

Нелка подвинула ей рюмку, она выпила залпом, на лице ее сразу выступили пятна, но она ничего не чувствовала, она продолжала говорить:

– Лева теперь не сможет учиться, потому что мы ведь остались без средств. Он говорит, что пойдет работать на шахту и будет учиться вечером.

– Глупости, – сказала Ритка. – И вообще, вам надо к нам переехать.

– Нет, – кричит бывшая певица, – нет, девочки! Справедливости на свете нет. Я отдала ему свою молодость.

– Брось, тетка! – тихо говорит Ритка.

Но та не обижается, она виновато смотрит на племянницу.

– Да, да, – говорит она. – Конечно, я сама виновата. Я всегда знала, какой он человек. Ну, я пойду к Фриде, девочки. Вы все очень выросли. Такие солидные дамы, просто не узнаешь.

Мы смотрим на тетю Риву. Нелепая, с облезлым малиновым маникюром, она вспоминает снова и снова все, что было до сорок первого. И кажется, остановилось и пошло вспять время, и нам уже не по тридцать семь, а всего по семнадцать, и певица только пришла с концерта, сейчас она крикнет: «Люди! Спасите меня!» И Ритка дернет молнию на спине, и Людмила Петрова будет смеяться, «вылезая из оболочки».

Она уходит, и мы освобождаем из угла Лельку, и дядя Фима уходит, и мы, не сговариваясь, смотрим на часы: пора и нам.

– Нелегкую ты берешь на себя обузу – тетку и сына, – говорит Лелька Ритке. – Ты что – армия спасения? Свою жизнь не можешь устроить, а за чужую берешься!

* * *

С одной стороны яблоко было красным, как вымпел за чистоту, который постоянно жил на столе учительницы, неприсужденный и одинокий. С другой стороны оно было желтым, как плоскогорье Тибет на стареньком глобусе, что стоит на подоконнике. А со стороны хвостика оно было светло-зеленым, как постиранная плащ-палатка, и эта светлозеленость примиряла с яблоком первоклассников.

– Оно кислое-кислое! – убежденно говорила Валечка, девочка в самых больших валенках в классе. – У меня от таких яблок бывает оскома!

– Не оскома, а оскомина, – сказал Сашка Кудряшов.

– А я яблоки вообще не люблю, – твердо заявила Оля Иванова, старательно разматывая толстую шаль, завернутую вокруг пальто. – Я люблю груши. И вишни. И абрикосы. Я только яблоки не люблю.

– И ничего оно не кислое, – сказала Лелька. – Наоборот, сладкое.

– Сладкое наоборот, – засмеялся отличник Сашка. – Сладкое наоборот – значит…

– Горькое! – закричали все радостно.

– Нет, не горькое! – обиделась Лелька. – Все вы врете.

Она взяла яблоко в руки и поднесла ко рту. Первый класс замер. Одно дело, когда на парте лежит нетронутое яблоко, тогда, если чуточку сощурить глаза и внимательно на него посмотреть, можно вполне решить, что оно не настоящее, а из елочных украшений, что оно кислое, горькое – какое угодно. Вообще без вкуса. Но Лелька собиралась это яблоко есть, и первоклассники не были уверены, что у них хватит мужества перенести это зрелище.

– Яблоко отравлено! – зловеще сказал Сашка. – Оно смертельно.

Лелька обиженно смотрела на своих одноклассников.

– Вы дураки? – спросила она.

– Вот откусишь и умрешь, – пообещал Сашка.

– А сейчас за могилы дорого берут, – печально сказала Оля Иванова, – земля очень промерзлая. Мне мама говорила.

– Я вот тебе как двину, – разозлилась Лелька. – Хорошее у меня яблоко, мне папа принес. Я дома три штуки съела и не умерла.

– А сейчас умрешь, – убежденно сказал Сашка. – Я точно знаю.

– Нет! – закричала Лелька и выбежала из класса.

– Ну и жри! – сказал вслед Сашка.

В класс вернулась Лелька с учительницей Клавдией Федоровной.

– Вы что, ребята, – говорит Клавдия Федоровна, – Лелю дразните?

– Они говорят, что у меня яблоко отравлено, – канючит Лелька, – что я умру.

– Ничего с тобой не станется, – говорит учительница. – Они просто пошутили.

– Нет, – говорит Сашка. – Мы не пошутили.

– Перестань, Саша! – печально говорит учительница. – Сам же все понимаешь… Спрячь свое яблоко, – поворачивается она к Лельке, – и съешь его дома.

– А я хочу сейчас, – говорит она.

Учительница машет рукой и уходит из класса. А Лелька начинает есть яблоко. Она ест громко и победно, аккуратно объедает серединку с хвостиком.

– А вот и не умерла, – говорит она. – А вы дураки!

– Паразитка! Паразитка! Паразитка! – кричит Валечка. – Съела чужое яблоко.

– Нет, свое! – кричит Лелька.

– Нет, чужое! – кричит Валечка.

– Яблоки есть стыдно, – говорит Сашка.

Лелька плачет.

– Ну, не плачь! – говорит ей после уроков Клавдия Федоровна. – Просто ребята давно не видели яблок. Ты попроси, пожалуйста, папу зайти в школу.

Лелька стоит за дверью класса, слушает, как разговаривает с отцом Клавдия Федоровна.

– Дома кормите чем хотите, – твердо говорит учительница отцу, – но в школу пусть яблоки не носит. Как вы не понимаете, – заканчивает она печально.

– Ничего страшного в этом не вижу! – Это уже отец.

– Лелю перестанут любить ребята, Степан Валентинович, а зачем это нужно? Если так просто этого избежать. Кормите ее яблоками дома.

– Она малокровная, – говорит отец. – И это вы должны были сказать в классе.

– Сейчас все малокровные, – грустно отвечает Клавдия Федоровна. – И Леля не больше других.

Отец выходит из класса злой. Он не смотрит на Лельку, а Клавдия Федоровна останавливается и долго, долго разглядывает ее.

– Все-таки ты яблоки не носи. Ладно?

– Ладно! – отвечает Лелька.

На большой перемене им раздают хлеб, а раз в неделю в тетрадных кулечках разносят сахар. Это самые веселые минуты. Ребята макают хлеб в сахар, берут его прямо губами, слизывают с ладоней. Лелька ест вместе со всеми, и дома ей за это попадает: «Портишь себе аппетит черт-те чем! – кричит мать. – Дома, что ли, тебе нет сахара?»

В сорок четвертом отец получает назначение начальником ОРСа в Голубинку.

– Представляю, какая там жизнь, – сокрушается мать. – Все разбомблено, ничего нет.