Похвала правде - Торгни Линдгрен

«Я потерян для мира».

Перевод, конечно, не блестящий, но мне все-таки показалось, что я хотя бы отчасти сумел проникнуться малеровской печалью. Не знаю, брался ли за эту песню кто-то из серьезных переводчиков.

Утром в понедельник я повесил на дверь табличку: «ЗАКРЫТО, ПО БОЛЕЗНИ».

Потом я отправился к Паулиной мамаше.

Она не открыла, но крикнула из прихожей:

— Кто там? Еще и девяти нет!

— Всего лишь я. Надеюсь, ты жива-здорова?

Тогда она отперла дверь, впустила меня.

— Водка была забористая, — сказала она. — Я пока толком не оклемалась.

Она была в халате, ненакрашенная — я впервые застал ее в таком виде, — под одним глазом красовался синяк. Смотреть страшно.

— С кровати упала, — объяснила она, прикрывая синяк ладонью. — Но сейчас мне уже получше.

— Мне нужен телефон Снайпера, — сказал я.

— Это секрет. В таких кругах люди вынуждены иметь секретные номера.

— Потому я и прошу номер у тебя. Телефонная справочная его не сообщит.

— Я тоже заведу себе секретный номер, — объявила она. — И буду давать его только самым близким друзьям. Как подарок, вместо шоколадных конфет и тому подобного.

— Я мог бы спросить у Паулы. Но не хочу ее беспокоить.

— У тебя есть телефон Паулы?

— Да. Само собой.

— Тебе тоже нужен секретный номер, — сказала она. — С твоей картиной, и вообще.

— Я не тот человек.

— На самом деле его зовут Эрланд.

— Знаю, — ответил я. — Но все зовут его Снайпером.

— Чего ты от него хочешь?

— Так, ничего особенного. Познакомиться хотел.

— Он замечательный. Для Паулы никто так много не сделал. Она для него всё.

— Да, — сказал я. — Почти.

— Ясное дело, он тоже достоин получить цветы. Ты ведь это имел в виду?

— Угу, — кивнул я. — Примерно. Хорошо, что ты напомнила.

— Он любит орхидеи. Такие, в прозрачных пластиковых коробках.

— Я запомню.

— Забавно, чтобы послать цветы, нужен номер телефона.

— Угу, забавно, — согласился я.

После этого она действительно дала мне телефон.

— Думаю, тебе лучше снова прилечь, — посоветовал я. — Повесь на дверь записку.

— Глупости! — воскликнула она. — Все в порядке. Очень мило с твоей стороны заглянуть ко мне. Я в жизни не чувствовала себя такой бодрой и счастливой.

У киоска возле автобусной станции висели вчерашние пресс-анонсы, отсыревшие и смазанные от инея. «УСПЕХ», прочел я, «ПАУЛА» и «БОМБА».

Я заглянул в цветочный магазин рядом с церковью и послал Пауле пять белых лилий.

— Что напишем на карточке? — спросил продавец.

Мысли у меня по-прежнему были заняты Малером, поэтому ничего, кроме «Звучат чудесные трубы»,[9]в голову не пришло, а ниже — только подпись. Позднее я вдруг подумал, что белые лилии, возможно, были совсем не к месту.

Выслушав мое дело, заместитель директора банка попросил меня пройти с ним к директору. Мы поздоровались, и директор предложил мне кресло. Я плохо представлял себе, в каких словах изложить ситуацию, и попробовал вспомнить антикваров, с которыми общался в последнее время. Тем не менее голос у меня сорвался, когда я произнес:

— Какую сумму вы можете ссудить под «Мадонну»?

Тут директор рассмеялся, но смех его прозвучал визгливо и натянуто.

— Мы не ломбард, — сказал он.

— Она надежнее, чем тысяча туннландов[10]земли на равнине, — сказал я. — Надежнее доходного дома, лесного участка и лесопильни.

— Возможно, — сказал он. — Однако дома, предприятия и участки существенны совсем по-другому.

— Она весит больше шестнадцати килограммов. Так что субстанции в ней поболе, чем в любом другом знакомом мне предмете.

— Это не принято, — сказал он. — У нас свои правила. И неписаные законы. Мы связаны по рукам и ногам.

— Ты же видел ее.

— Да, видел.

Он надолго замолчал.

— Однако тебя-то мы знаем, — наконец сказал он. — Тебя все знают. Поэтому никакого обеспечения не требуется. Персональная ссуда. Никаких залогов, никаких поручительств. Вопрос доверия, и только.