Покрашенный дом - Джон Гришэм

Сразу после завтрака я спустился вслед за Бабкой с крыльца, и мы пошли через передний двор. Она двигалась очень целенаправленно, прямо-таки Доктор Бабка, совершающая ранний утренний обход и страшно довольная тем, что в ее полном распоряжении оказался настоящий, действительно больной пациент.

Спруилы сгрудились возле своего импровизированного стола и быстро поглощали пищу. Ленивый взгляд Трота немедленно оживился, когда Бабка произнесла «Доброе утро» и направилась прямо к нему.

– Ну, как Трот? - спросила она.

– Гораздо лучше, - сказала миссис Спруил.

– Да просто отлично, - сказал мистер Спруил.

Бабка пощупала Троту лоб.

– Температура была? - спросила она.

Трот отчаянно замотал головой. Конечно, вчера ведь никакой температуры не было, откуда ей взяться сегодня?

– Голова не болит?

Трот явно не очень-то знал, что это такое, равно как и остальные Спруилы. Думаю, что он всегда, всю свою жизнь, был больной на голову…

Тут мистер Спруил сам занялся Тротом, вытерев ему рукой рот и смахнув каплю сладкого сорго с губы.

– Мы думаем взять его с собой в поле. Усадим в тени, под прицепом.

– Если натянет облака, он тоже сможет собирать хлопок, - добавила миссис Спруил. Было ясно, что Спруилы уже все решили насчет Трота.

Черт бы вас всех побрал, подумал я.

Рики в свое время научил меня нескольким ругательствам. Обычно я практиковался в их применении в лесу, возле реки, а потом молился, прося отпущения грехов.

А я-то уже предвкушал еще один день безделья во дворе в тени деревьев, присматривая за Тротом, играя в бейсбол и вообще наслаждаясь жизнью.

– Может быть, - сказала Бабка, раздвигая Троту веки большим и указательным пальцами и изучая его широко раскрытый глаз. Трот испуганно косился на нее вторым глазом. - Ну ладно, я все равно буду поблизости, - сказала Бабка, явно разочарованная.

За завтраком я слышал, как она сказала маме, что, по ее мнению, самым лучшим лекарством в данном случае будет хорошая порция касторового масла с лимоном и отваром какого-то черного растения, которое она выращивала на подоконнике. Я даже жевать перестал, когда это услышал. Это было ее старое средство на самый крайний случай, она его и на мне несколько раз пробовала. Это было почище любой хирургической операции! Все мои болячки тут же как рукой снимало, когда эта отрава прожигала меня всего, с головы до пальцев ног, продолжая жечь и после этого.

Однажды она приготовила такое «верное средство» для Пап-пи, когда у того был запор. И он два дня не вылезал из сортира, неспособный ни к каким работам. Он все время просил воды, и я мотался взад-вперед, таская ему эту воду в кувшине. И думал, что он ее убьет, когда выйдет. И когда он наконец вышел - бледный и даже несколько похудевший, - то тут же решительно направился к дому, такой злющий, каким его никто никогда не видел. Родители немедленно запихали меня в пикап, и мы уехали подальше на целый день.

Бабка еще раз пообещала Троту, что весь день глаз с него не спустит. Он ничего не ответил. Только перестал жевать и уставился пустым взглядом через стол в сторону Тэлли, которая делала вид, что меня тут вообще нет.

Мы вернулись в дом. Я уселся на переднем крыльце, дожидаясь, когда появится Тэлли и мысленно проклиная Трота за его глупость. Может, конечно, он еще раз свалится в поле. Конечно, когда солнце будет в зените, он опять свалится и меня снова попросят посидеть с ним, пока он там валяется на своем матрасе.

Когда все собрались у прицепа, я поздоровался с Мигелем. Его команда выбиралась из амбара и рассаживалась возле одного борта в прицепе. Спруилы устроились вдоль другого борта. Отец сел в середине между обеими группами. Паппи вел трактор, а я обозревал их всех со своего отличного места позади него. Особый интерес для меня в то утро представляли собой любые проявления чувств между проклятым Ковбоем и моей ненаглядной Тэлли. Но ничего такого я не заметил. Все были в полудремотном состоянии - глаза полузакрыты, взгляд устремлен вниз, - с тоской предвкушая еще один день тяжкого и нудного труда под палящим солнцем.

Прицеп качался и скрипел, мы медленно тащились в белое поле. Я смотрел на бесконечные ряды хлопчатника и никак не мог заставить себя думать о прекрасной красной бейсбольной куртке с эмблемами «Кардиналз». Я изо всех сил пытался вызвать в памяти образы великого Стэна Мьюзиэла и его могучих товарищей по команде, как они бегут по тщательно подстриженной зеленой траве стадиона «Спортсменз-парк». Я старался вообразить их всех в их красно-белых спортивных формах, а некоторых и в тех самых бейсбольных куртках, точно таких же, как были представлены в каталоге фирмы «Сирс-Роубак». Я все пытался представить себе эти картины, потому что они меня никогда раньше не подводили, всегда поднимая настроение, но тут трактор остановился, и все, что можно было увидеть вокруг, были сплошные заросли хлопчатника. Они просто надвигались на нас со всех сторон, ряд за рядом, в ожидании своего часа.