Бессмертник - Белва Плейн

— Наскучили мы тебе своими разговорами. — Бабушкин голос прервал течение его мыслей.

— Нет, ничуть. Я просто замечтался. Вспоминал, как в праздники нас непременно наряжали в костюмчики, как было торжественно и церемонно.

— А ты? Томился? — с любопытством спросила Джанет.

— Ну, когда я был совсем маленьким, действо, конечно, завораживало. А лет с четырнадцати я умирал от скуки. Казалось, из-за стола уже никогда не выйти. Еле сдерживался, чтобы не зевать во весь рот.

— В четырнадцать лет легко впасть в тоску, — заметила Нана. — Но все-таки вспомни: это было красиво?

Да, очень. Теперь, вдали от семьи и детства, отрешившись от них во времени и пространстве, он вспоминал домашние праздники как самое дорогое. Пускай повторятся когда-нибудь, в его будущей жизни.

— Наверное, мама чувствует потерю острее, чем все мы. Праздники — это дедушка. Она была так к нему привязана. А папу молитвы и обряды тяготят, в нашем доме им места нет…

— Да, думаю, маме их очень недостает, — тихо и печально отозвалась Нана. — Как и мне.

Все смолкли.

Неожиданно Нана обратилась к Джанет:

— А ты религиозна?

— Да. Я очень дорожу традициями. И всегда дорожила.

Бабушка улыбнулась. И вдруг сказала:

— Джимми, раз все наелись, покажи-ка Джанет дом. Она хочет посмотреть.

Начали с музыкальной комнаты. На рояле стояли раскрытые ноты: «Гольдберг-вариации» Баха.

— Тут побывал Филипп, — определил Джимми.

— Да, заходил в воскресенье поужинать. Поиграл для меня немного.

— Помнишь, как даже кашлянуть нельзя было, когда он играл?

— Помню.

— При всем уважении к дедушке я все-таки не верю, что он понимал или хотя бы любил музыку.

Нана засмеялась:

— Ты прав.

— Но он благоговел, потому что играл Филипп.

До чего же неистовой и безоглядной была эта любовь. Джимми часто задавался вопросом: не тяготит ли братишку такое пристальное, неустанное внимание, необходимость играть на публику? Но тому, похоже, все было нипочем. Теперь Филипп учится в Джульярдской школе, и ему непременно нужна публика — иначе музыкантом не вырастешь. К счастью, он никакой не вундеркинд, а самый обыкновенный мальчик, вполне «от мира сего». Он даже лучше приспособлен к этой жизни, чем многие его сверстники: общителен, добродушен, миролюбив, то есть полная противоположность расхожему мнению о бешеном, неуемном характере музыкантов.

Они взобрались по лестнице в дедушкину круглую комнату. Кресла и портьеры еще хранят аромат гаванских сигар. На полках — рулоны с чертежами. На столе, в чашечке — свежие ноготки. Нанины цветы. Они обрамляют террасу и лужайку перед домом: бархатные, густо-оранжевые среди жемчужно-серого осеннего дня.

Джанет подошла к окну.

— Какой удивительный дом! — тихонько воскликнула она.

Джимми кивнул:

— Во многом он мне ближе и больше связан с детством, чем тот, где я на самом деле это детство прожил.

Дикий виноград наглухо оплел одноэтажную пристройку-библиотеку. Так разрастись он успевает не вдруг, а за жизнь целого поколения. Но уж разросшись, не поддается никакой силе, цепляется за крышу и стены — не отдерешь. И весь дом таков: стоек и непоколебим.

— Помню, однажды, совсем маленьким, я тут ночевал, — произнес Джимми. — В то время я ужасно боялся грома, а ночью разразилась страшная гроза. Ты, Нана, подумала, что мне страшно, и пришла в комнату, где я, разумеется, не спал, а лежал и таращился в темноту. Но отчего-то в этот раз мне совсем не было страшно. Ты так удивилась. А я сказал, что в этом доме ничего плохого не случается и бояться мне нечего. Помнишь?

— Нет! И рада, что ты сейчас рассказал. — Нана была очень довольна.

Вскоре они расцеловались на прощание и уехали. По дороге Джанет сказала:

— Джимми, у тебя такая чудесная семья. Особенно мне понравилась бабушка. Она… сильная, как ее дом. От нее веет каким-то постоянством, надежностью. Понимаешь? А я очень ценю постоянство, Джимми.

— Я тоже.

Джимми лежал на сбитых простынях, среди подушек, одежды и учебников, и смотрел, как одевается Джанет. Казалось, плоть его по-прежнему объята жаром, словно воздух, коснувшись тела Джанет, мгновенно доносил до Джимми ее тепло: согревал, обжигал, опалял. Он уже знал, какой тусклой станет сейчас его общежитская комнатенка, как одиноко будет ему здесь — до следующего прихода Джанет. За год он сроднился с нею, сросся каждой клеточкой, каждым ударом сердца, каждым вздохом.

— Не уходи, — сказал он.

— Джимми, надо идти! Иначе я не буду заниматься, а в четверг контрольная по химии.

— Мы оба будем заниматься. Я не стану тебя отвлекать.

— Ты сам знаешь, что заниматься мы не будем.

Он засмеялся:

— Ладно. Сдаюсь.

Она надела куртку:

— Все. Я пошла. Ко мне можно в пятницу. Соседка уедет на выходные к родителям.

— Хорошо. Погоди, я тебя провожу. Только надену что-нибудь.

Он подобрал разбросанную одежду: рубашку с пишущей машинки, брюки с пола.

— Джанет?

— Что, мой хороший?

— Мне очень стыдно за тот скандал дома. Надо же, угораздило в твой первый приезд! У нас и не бывает таких крупных ссор, честное слово! Так, иногда, по мелочи, если Стив заведется.

— Не переживай, я все поняла. Только мне было всех ужасно жалко, особенно бабушку. Она мне очень нравится.

— Еще бы. Ей, конечно, худо без деда… Она и вправду удивительный человек. Иногда ведет себя, будто принцесса из сказки — ну совсем не от мира сего. А другой раз думаешь: нет, эту даму не проведешь. Кстати, я говорил, что она большая театралка?

— Стив действительно бросит колледж? Как по-твоему?

— Думаю, да. Наверняка. Знаешь, — медленно произнес он, — Стив ведь у нас гений. То есть захоти он — был бы самым настоящим гением. Ему все дается: языки, математика — все! Я говорил, что он набрал на итоговом школьном экзамене чуть не восемьсот? Высший балл. А ведь он практически не учится! То есть учится, но куда меньше, чем я. Я же как зверь занимаюсь, корплю с утра до ночи. А у него уникальная память: прочтет страницу и она прямо-таки отпечатывается у него в голове. Потрясающе.

— Чем он интересуется?

— Ничем. Увлекался историей, но потом заявил, что все это глупости, подтасовка фактов и ни единого слова правды. Потом вроде увлекся философией — это у него основной предмет, — но я, честно сказать, не знаю, насколько искренне это увлечение и что он намерен делать в будущем.

— А что можно делать, кроме как преподавать?