Кольцо Либмана - Питер Ватердринкер

— А дальше?

— Клементиус.

— Вы, как я понимаю, из религиозной семьи. Ваши родители протестанты?

— Католики, — ответил я, в розовом мареве незаметно осматриваясь по сторонам.

В висках у меня стучало. Что это за дыра, куда я попал? «Беги, Янтье, — приказал я сам себе. — Беги, мальчик, это ведь…»

— Добро пожаловать, сын мой, — торжественно произнесла она.

Лидия Клавдина рассказала, что раньше работала учительницей биологии, но «молодежь испорченна и неблагодарна, она думает лишь о деньгах и о сексе. Glucklicherweise[13]теперь в России свободный рынок, действуют законы спроса и предложения, качание маятника, идеальное равновесие, как для людей, так и для звезд.» Она спросила, откуда я узнал адрес «Петербургских сновидений», из газеты?

— Из интернета, — ответил я.

— Не знаю такого, — промолвила она, покачивая головой, обтянутой пергаментной кожей. — Ну да ладно, неважно откуда течет вода, главное, чтобы не скудели арыки. Это очень древняя египетская мудрость.

Она загасила сигарету на кладбище сигаретных окурков — пепельнице из янтаря, и, как заправская немка, начала жаловаться на страшные боли в спине. На миг мне даже показалось, что передо мной ожила моя кельнская бабушка.

— Ужас, — стонала она, театральным жестом хватаясь за живот, за поясницу и бока. — Всю нижнюю половину тела так и пронзают раскаленные иглы, а вверху обширные участки тела потеряли чувствительность… Целые большие области… Это просто кошмар… Вы хотите чаю?

Дрожащей рукой она нащупала на медном столике о трех ногах стеклянный чайник, формой похожий на тыкву-горлянку. На дне его плескался густой зеленоватый осадок, припорошенный желтоватой плесенью.

— Большое спасибо, нет, — сказал я, — у меня болит желудок.

— Страдаете нервным заболеванием? — спросила она, приподнимая одну бровь и окидывая меня подозрительным взглядом.

— Нет, что вы! Просто немного шалит желудок.

— Голова кружится?

— Нет…

На стол вскарабкался таракан и самоуверенно просеменил в сторону чайника. Я расслышал даже, как шелестят его лапки под панцирем.

— Я бы хотел, хм…

— Что угодно, батенька, — перебила она меня с ухмылкой, — как тебе будет угодно, батенька, ничего не скрывай, все мне так прямо и… Ах, проклятье…

И она начала хрипеть и сипеть — отвратительное зрелище: от кашля ее буквально всю выворачивало.

— Миша, где мои таблетки?! Миша?! Вы не видели случайно этого дебила с белой кошкой?

Когда приступ кашля прошел, она схватила фотоальбом, положила его к себе на колени и стала любовно перелистывать картонные страницы, ее глаза сияли, полные ожидания чуда, как у ребенка, слушающего сказку, конец которой ему давно известен.

— Но вначале вот что… — Она устремила на меня черные угольки своих глаз. — То, что ты, батенька, сейчас увидишь, должно остаться между нами. Невозможного ничего нет, но ничто, заметь, не должно уйти за пределы этих стен. Capito?[14]Моя сила не знает границ; вся вселенная в конечном итоге не больше, чем сновидение атома. Я могу на расстоянии в тысячи километров сорвать с дерева листок или — надо будет шутки ради как-нибудь попробовать — заставить рухнуть с неба самолет.

— В прошлом году пришлось отправить одного неуемного испанца, оказавшегося чересчур болтливым, скакать по Пиренеям, — непререкаемым тоном продолжала она. — Вы мне не верите? Смотрите, герр Либман, видите эту тварь?

Она показала на таракана, который нервно дергал лапками, пытаясь выбраться из впадины посредине столешницы.

— Умри! — приказала ведьма, как ненормальная хлопая в ладоши. — Умри!

И таракан в ту же секунду, словно по команде, рухнул замертво.