Ящерица - Банана Есимото

Там я прожила двенадцать лет.

Когда я сбежала оттуда, бросив все, мне было восемнадцать.

У меня не было особых причин сбегать из деревни: все жители были добры ко мне, родителей своих я любила. Мое чувство, скорее всего, походило на мгновенную решимость провинциала, который не в силах больше терпеть свою жизнь в провинции. «Все, еду в Токио! Мне бы только добраться до Токио!» Не могу сказать наверняка, так как я была в несколько другом положении, но думаю, что определенное сходство есть. Мне кажется, что в какой-то момент я просто разочаровалась в своем существовании и в так называемом «механизме поддержки», которым являлась для моих родителей религия. Я вдруг почувствовала характерный запах затхлости, исходивший от меня, от моих родителей, от всех, кто жил в деревне. Запах слабых духом людей.

И хотя мои родители, при поддержке отца-основателя и других членов общины, пытались приучить меня, с моим детским взглядом на мир, к своему — такому зрелому — образу мыслей, они не смогли противостоять кипящей энергии молодости. Мой взор был устремлен далеко, поверх гор и морей. Я мечтала о более сильных, бесконечно красивых, взрывных людях. О людях, которые то плачут, то смеются, то вдруг становятся серьезными до ужаса. О людях, которые обманывают и предают. Мне виделись фантастические существа, не теряющие способности смеяться, будучи даже униженными и оплеванными. Люди, живущие полной жизнью.

Люди моей мечты, в отличие от моих знакомых из общины, не станут с улыбкой увиливать от неприятного разговора, не будут притворяться, что любят кого-то, кого на самом деле ненавидят, не простят из вежливости, лживо, снедаемые изнутри злобой. Мне казалось, что деланная приветливость и деликатность тех, кто жил со мной в деревне, их способность умело отказывать своим ближним практически во всем разъедает мое сердце… Разумеется, среди членов общины были и выдающиеся люди. Такие, для описания которых не найдется слов, и даже слово «просветление» покажется дешевым и плоским. Они вызывали у меня восхищение и, глядя на них, я думала: «Что же нужно сделать, чтобы стать такой, как они?» В конце концов, при всем моем уважении к ним, я поняла, что нужно уехать отсюда, уехать из деревни.

На деле оказалось, что городские люди во многих случаях гораздо более нерешительны, чем те, с кем я жила в деревне. Но, что ни говори, в городе, как я и ожидала, мне гораздо чаще приходилось сталкиваться с интересными личностями, смешившими и удивлявшими меня донельзя. Я поняла, что если не принимать во внимание особую атмосферу большого города, то соотношение между «крутыми» и «некрутыми» будет везде более или менее одинаковым.

Время от времени я задавалась вопросом: «Зачем же все-таки я приехала в Токио?»

Попробуйте в течение десяти лет носить одно и тоже (купленное когда-то мамой) черное платье — единственный приличный наряд. Надев на себя это платье, попробуйте подумать, что вот — вы сделали все, что могли, чтобы выглядеть привлекательно. Благодаря такого рода психологической подготовке, в Токио я чувствовала себя хорошо в любой, даже самой несуразной одежде. Получив возможность покупать то, что пожелаю, я тратила деньги направо и налево. У меня не было ни малейшего понятия об истинной стоимости вещей. Я шлялась где хотела и везде чувствовала себя как дома. Это были идеальные для меня условия. Подобно человеку, после долгих лет ученья овладевшему каким-либо искусством, я окончательно установила тот единственно приемлемый оттенок себя самой в контексте разноцветной реальности.

В самом начале своего пребывания в Токио я ежедневно радовалась жизни независимо от того, где находилась. Город переливался всеми красками. Сверкал, отражаясь в моих глазах. Мне было достаточно прогулок по городским улицам. Я была счастлива, несмотря на грязный воздух, усталость и малочисленность звезд. Обычно я проводила время вне дома: залы игровых автоматов, дискотеки, парки, ночные бары, кафешки, торговые центры (как для молодых, так и для старшего поколения) — все казалось мне таким красивым и привлекательным, что я не могла подолгу задерживаться в каком-нибудь одном месте. Металась туда-сюда.

Все складывалось так, что ощущение «идеального существования» не исчезало — мои родители, ставшие под влиянием своей религии неимоверно терпимыми, даже не попытались насильно вернуть меня в общину. От них пришло длинное письмо на тему «мы всегда будем рады твоему возвращению», вместе с которым в конверт была вложена чековая книжка и отцовская личная печать. Хотя в общине наличные деньги почти не использовались, членам секты позволялось иметь счет в банке. У отца на счету сохранились остатки былой роскоши — то немногое, что не утекло в карман его делового партнера. Из этих денег я внесла задаток за квартиру.

Вскоре после этого — денег к тому времени у меня совсем не осталось — мне удалось устроиться на работу в дизайнерскую фирму, которой управлял мой тогдашний бойфренд (он был старше меня на несколько лет, с женой и детьми). Хоть я и не получила обязательного государственного образования, в деревне нашлись неплохие учителя, обучившие меня разным интересным вещам. Количество выпускников Академии художеств среди членов общины было велико, благодаря чему я за довольно короткое время овладела основами дизайна, научилась обращаться с текстовым редактором, познакомилась с арифметикой и так далее и тому подобное, вплоть до оздоровительного секса на чистом воздухе. Как бы то ни было, жизнь в деревне — известный факт — бедна событиями, поэтому каждый, кто хоть что-то знал или умел, охотно делился со мной своими знаниями.

Я довольно быстро вписалась в рабочий коллектив, без всяких недоразумений и несуразностей. Во-первых, за счет присущего мне здравого смысла, а во-вторых, я не забывала о специфических особенностях своего детства. Кроме того, я сама предпочла город деревне — никто не заставлял меня переезжать. И, взвесив все достоинства и недостатки своего существования, я пришла к выводу, что моя жизнь прекрасна.

Однако стоило мне перед сном подумать о своих родителях, как я начинала плакать и ночь напролет рыдала в подушку. Не от того, что чувствовала себя одинокой и хотела снова увидеться с ними, и не из чувства благодарности к ним. Но потому, что я прекрасно знала, с какой теплотой, свойственной не совсем обычным людям (а именно к этому типу относились мои родители и другие члены общины), с каким светлым выражением лица (которое я считала лживым, пока не привыкла) встретят они меня — все еще нежно любимую, пусть и странной любовью — в своей деревеньке, где живут, как и жили, ничего не меняя. И я в который раз решала, что, как только наступит утро, сяду в поезд и поеду к ним, вернусь в родительский дом. Я искренне желала этого. Мысль о возвращении была так соблазнительна. Ведь человек не в состоянии вернуться к прошлому, и именно поэтому волей-неволей ему приходится двигаться вперед. Но я — я могла совершить этот невозможный скачок, вернуться в затерянную посреди буйной зелени деревеньку, где время прекратило свой ход.

Но в то же время я прекрасно сознавала, что никуда не поеду. Несмотря на одиночество. Несмотря на то что сама толком не знаю, что я здесь делаю. Это было интуитивное чувство. Чувство невозможности возвращения. Как будто мне кто-то не позволяет вернуться, хотя я желаю этого от чистого сердца. Мне оставалось только закутаться поплотнее в одеяло и терпеть, стиснув зубы.