Свое счастье - Ирина Грекова

— Феликс, это я.

Голос загорелся, расплавился:

— Магда, милая, как я рад!

— Что ты сейчас делаешь?

— Ничего. Жду тебя. Приходи сейчас. Слышишь?

— Я не о том. Видишь ли, Картузов…

— Так я и знал! Что за манера всегда говорить о работе? Нет других тем? Нам с тобой нужно в конце концов объясниться. Приходи, честное слово, я тебя не трону. Только поговорим. Имею же я на это право, черт возьми? После того, что было?

Магда положила трубку.

…После того, что было? Была одна ночь. Одна-единственная. Не надо было и ее. Сама виновата. Как ему объяснить? Нечего и пробовать, бесполезно.

Телефон зазвонил. Она не подошла. Незачем. Несколько звонков опять, и все смолкло. Вспомнила о Соне, и, как всегда при мысли о дочери, ее обдало горьким теплом. Бедная девочка! Много ли мы общаемся? Сказала: приду пораньше, и вот…

Она погасила верхние лампы; в лабораторию, чуть обождав, вошел лунный свет, и тени листьев задвигались по полу. Судя по ним, на улице было ветрено. Вышла. Картузова, слава богу, не было.

У выхода пожилая дежурная в суконной куртке решала кроссворд. Магда повесила ключ.

— Что так поздно-то? — спросила дежурная. — Ан не наработалась?.. У тебя с кибернетикой как?

— Да ничего, — неуверенно сказала Магда. — А что?

— Слово: десять букв, первая «и», последняя «я», в середине «фе», основное понятие кибернетики?

— Информация, — быстро ответила Магда.

— Подходит, — сказала дежурная. — Я про кибернетику не люблю, я про артистов. Я всех артистов наизусть знаю. И по кино, и по телевидению…

А на улице и впрямь было свежо, ветрено. Луна кувыркалась среди облаков. Магда шла, вдыхая сырой, родной воздух. Шла сквозь ночное мигание города, цепочки огней, смену зеленых и красных сигналов. Машины проносились, шурша шинами по асфальту, и, удаляясь, щурили красные глаза.

Широкий мост перенес ее на ту сторону Невы; вода под ним текла темно, неслышно, холодно. Отражения огней были как золотые гвозди, вколоченные в реку; чуть размытые, они дрожали, стремились, текли. Любимая, холодная, темная вода. Феликс, южанин, этого не понимает. В ту ночь уговаривал уехать отсюда, начать новую жизнь. А для нее эта сырость, эти дожди, эта Нева, эти мосты — непокидаемы.

Вот и дом, старый, петербургский, с каменными тумбами у ворот. Черная лестница. В новых домах черных лестниц давно нет. Поднялась, отперла дверь, вошла. У порога стояла Соня, тонкая, высокая, бледная, с траурными черными глазами, этакий квартирный фантом.

— Почему не спишь?

— Мамочка, ты же обещала прийти пораньше, — упреком на упрек ответила Соня.

Тонкий голос с интонациями шестилетнего ребенка звучал странно в устах такого высокого существа. Долговязая девочка, жертва акселерации, она была почти на голову выше матери. Читать нотации, глядя снизу вверх, было противоестественно; сподручнее было оправдываться, что Магда и сделала:

— Сонечка, ты должна понять: я на работе, мало ли что могло меня задержать!

— А зачем обещала? Это нечестно!

Соня захлопала длинными ресницами, на которые уже выкатывались слезы.

— Только не плачь, маленький. Я тебя прошу.

— Хочу и плачу. Имею право. Ты меня обманула.

— Ну ладно, плачь. Но только в бутылочку.

— Ох да, совсем забыла.

Соня побежала, нескладно выбрасывая длинные ноги. Магда сняла пальто, вошла в комнату. У стола сидела Соня с аптечным пузырьком в руке.

— Это нечестно! — сказала она, обращаясь ко всему миру. — Как только взяла бутылочку, плач прекратился. Буквально ни одной слезы!

— Что поделать? Следующий раз наплачешь.

У них с Соней был уговор: плакать только в бутылочку, а когда наберется полная, мама даст за нее три рубля. Такой суммой Соня еще никогда не владела и плохо представляла себе, как ее можно истратить. Она разглядывала бутылочку на свет:

— А куда делись прошлые слезы?

— Наверно, высохли.

— Это нечестно. Плачешь, стараешься, а они высыхают. Давай по-другому договоримся: я наплачу, измерим сколько, и когда в сумме наберется бутылочка, ты мне дашь три рубля. Договорились? Интересно, сколько в ней кубических сантиметров?

Соня жила в странном мире мер — линейных, квадратных, кубических, в мире минут, секунд и терций, градусов и их долей. Это ей заменяло старинный сказочный детский мир, где волшебные принцы целовали в уста спящих красавиц…

Она принесла графин с водой, маленькие весы с набором разновесок. Началось наливание. Слезы были забыты: никак не удавалось попасть струей воды в горлышко. Вскоре мать и дочь хохотали, наливая и разливая воду. Наконец удалось и налить, и взвесить. Странное дело: пузырек с водой весил двадцать граммов, а без воды — двадцать пять. Этот парадокс ничуть не смутил Соню:

— Вес воды — минус пять граммов. Значит, объем — минус пять кубических сантиметров.

— Сонюшка, это же абсурд. Объем отрицательным не бывает.

— Почему? Все бывает отрицательным.

«Боже мой, до чего же их приучают формально мыслить, — думала Магда, — эти множества с первого класса… Отрицательный объем уже не вызывает сомнений. А может быть, в ее мире отрицательный объем — нечто вроде волшебного принца?»

— А бабушка спит? — спросила она, чтобы сменить тему.

— Нет. Письма читает. Расстраивается, — Соня посмотрела на часы, — уже два с половиной часа. Я засекла.

Магда стукнула в дверь соседней комнаты.

— Ты, Машенька? — спросил голос.

— Я, Софья Николаевна.

— Войди. Тебе можно.

За столом сидела еще нестарая, красивая, снежно-седая женщина с такими же, как у Сони, траурно-черными глазами. Перед ней лежали стопки писем.

— Машенька, если бы ты знала, читаю, пытаюсь осмыслить свое прошлое… В чем я была виновата?

Черные глаза поплыли, совсем как у Сони.

— Ни в чем вы не были виноваты.

— Может быть, если бы я воспитала его иначе…

— Говорят, дело не в воспитании, а в генах. Не мучьте себя. Уберите-ка в стол ваши реликвии и пошли пить чай. Я с работы принесла эклеры, совсем свежие, тают во рту.

Проза жизни помогла. Софья Николаевна уже улыбалась, вытирая глаза. Услыхав про эклеры, Соня закричала «ура!» и побежала ставить чайник. Такие ночные пиры они себе иногда позволяли.

За столом говорила больше всех Соня — сама себя перебивая, но вдохновенно.

— Мамочка, ты когда-нибудь видишь сны не от себя, а от другого лица?

— Кажется, нет.