Кукольник - Родриго Кортес

Танцор плавно прошел по краю поляны, распугивая обступивших ее зрителей, а затем присел возле зарослей терновника и буквально исчез, растворился — так, словно его здесь никогда и не было. И тогда на поляну выскочил совершенно другой персонаж. Его лицо и кисти рук были покрыты белой глиной, на голове колыхалась соломенная шляпа с загнутыми вверх полями, на шее болталась алая тряпка, а в руке красовалась трость. Он важно прошел в центр, залихватски крутанул тростью, и Джонатан вдруг с ужасом узнал в этом движении характерный жест своего отца!

Это уже точно не было шуткой, но едва быстро наполняющийся бешенством Джонатан стал подниматься, как на поляне снова объявился разрисованный под неведомого зверя танцор, в следующий миг в его руках оказался огромный нож, а еще через долю секунды он повалил «сэра Джереми» на землю и взмахнул рукой.

Невидимые с такого расстояния зрители закричали столь яростно и поощрительно, что никаких сомнений в их симпатиях более не оставалось. «Зверь» поднял с земли бог весть как оказавшуюся там и явно символизирующую голову Джереми Лоуренса тыкву, нахлобучил на нее соломенное подобие шляпы и понес ее по кругу.

Джонатан задохнулся от ярости, вскочил и бросился вперед.

Он не успел пробежать и десятка шагов, как от ближайших кустов отделилась тень, Джонатана повалили на землю и, зажав рот рукой, потащили прочь. Он попытался вывернуться, ударил наглеца в лицо, нащупал мокрый рот, попытался достать пальцами глаза, но его скрутили еще сильнее — не пошевелиться.

— Нет, масса Джонатан, нет! Не сейчас! — яростно зашептали ему в ухо.

«Платон?» — на мгновение оторопел Джонатан и, осознав, что его скрутил собственный раб, совершенно рассвирепел.

Он бился, как в эпилептическом припадке, выкручивался налимом, отчаянно мычал и даже сумел укусить зажавшую рот огромную ладонь, но все было бесполезно: раб упрямо тащил его прочь от рощи. И только в полумиле, уже на пустых полях скошенного тростника, Платон внезапно остановился, осторожно ослабил хватку и тут же рухнул на колени.

— Простите меня, масса Джонатан!

Джонатан брезгливо встряхнулся и, стиснув зубы, прошипел:

— Вернемся, пойдешь к шерифу.

— Слушаюсь, масса Джонатан! — склонился еще ниже старый негр.

— Скажешь, тридцать девять плетей.

— Скажу, масса Джонатан!

Джонатан покачал головой и отвернулся в сторону багровеющего востока. Он все еще был рассержен, хотя уже чувствовал, что Платон прав, и обнаруживать себя на этом языческом шабаше не следовало. Но не признаваться же в этом рабу…

— Можно сказать, масса Джонатан? — внезапно раздалось позади, и Джонатан повернулся.

Платон так и стоял на четвереньках, уткнувшись головой в сухую траву.

— Что еще?

— Вы их обязательно подчините себе, масса Джонатан, — пробубнил в землю Платон.

— Что-о-о? — не понял Джонатан.

— Да, масса Джонатан, — все так же не поднимаясь с колен, пробубнил Платон. — Они уважают силу, а вы — настоящий колдун.

— Что-о?! — аж подпрыгнул Джонатан.

— Только очень большой колдун может иметь столько кукол! — убежденно произнес старый негр.

Джонатан на секунду оторопел, растерянно заморгал и, только когда до него дошло, что имеет в виду Платон, расхохотался.

— А еще… что… скажешь?! — чуть не захлебываясь, пробулькал он.

Платон осторожно приподнялся с земли и, словно не веря, что настроение хозяина переменилось, тихо добавил:

— А еще я скажу, что они не верят, что сэра Джереми убил белый.

Внутри у Джонатана словно что-то оборвалось, а горло мгновенно пересохло. Это он и сам видел.

— А что они говорят? — еле выдавил он.

Платон облизнул губы.

— Они думают, что его убил черный дьявол.

«Так оно и есть», — вспомнил Джонатан стоящую у него в спальне голову и вдруг успокоился.

— И что же делать? — сам удивляясь тому, что ведет этот странный разговор, спросил он и уселся рядом с Платоном.

— Сначала вы должны убить Джудит Вашингтон.

Джонатан оцепенел. Ничего более наглого он не мог себе представить.

— Я? — резко повернулся он к рабу. — Я — должен?! Кому я должен? Тебе?!

— Нет, масса Джонатан, — раб пригнулся к земле еще ниже. — Но она — семя Лоуренсов. Это все знают. А теперь каждый ниггер на плантации может ей ноги раздвинуть! Убейте ее, масса Джонатан!

Джонатан упрямо поджал губы и уставился на линию багровеющего горизонта, но вскоре печально склонил голову. Его прекрасные мечты о гармоничной жизни с рабами в едином, теплом и уютном мире рушились, словно карточный домик. Полевые негры с животным наслаждением разыграли сцену убийства его отца, а домашний, самый преданный раб посчитал его колдуном и затем из лучших побуждений посоветовал ему убить другую рабыню — только за то, что она слишком похожа на своего господина. Что-то в этом мире шло не так.

«Надо было сразу ее продать!» — с тоской подумал Джонатан о Джудит и понял, что остро хочет лишь одного — вернуться к своим куклам.

Преподобный Джошуа Хейвард пробился к юному сэру Лоуренсу лишь с четвертой попытки. Всю неделю старый Платон говорил ему всякую ерунду: «масса Джонатан приболел», «масса Джонатан в отъезде», «…не принимает», «…не может», и лишь когда преподобный окончательно рассвирепел и пригрозил рабу отлучением от причастия, тот сдался и провел его в дом. Долго стучал в темную дубовую дверь, затем начал слезно упрашивать «масса Джонатана» открыть, наконец где-то через четверть часа загремел ключ, и дверь приоткрылась.

Преподобный вошел в практически темную из-за плотных бархатных штор спальню и, нащупав рукой стул, присел. Он уже понял, что юный сэр Лоуренс опять возится со своими куклами, а когда глаза понемногу привыкли к темноте, увидел их, без числа расставленных по всему ковру.

— Что на этот раз, Джонатан? — скорбно поинтересовался преподобный.

— Троянская война.

— А когда делом займешься? На тебе ведь все хозяйство. За этими канальями глаз да глаз нужен.

— Я не знаю, что делать, — тихо ответил парень и поднял на священника полные слез глаза. — Я хочу, чтобы все было как в книгах Аристотеля. Я бы о них заботился, они бы мне служили… а они такие…

Преподобный понимающе кивнул головой.

— Я знаю черных, сынок. А ты, вместо того чтобы здесь прятаться, лучше бы сказал мне.

— И что?

— Слово Божие все может, — значительно закивал преподобный. — И уж на земле ему преград нет, это точно!

Тем же вечером, сразу после работы, вместо ужина всех успевших окреститься черных рабов под угрозой наказания плетьми погнали за девять миль в город, завели в храм, и никогда еще, пожалуй, преподобный Джошуа Хейвард не был столь красноречив и убедителен.