Да будем мы прощены - Э. М. Хомс

Мы с Рикардо на коленях склоняемся над коричневым мальчиком, Нейт сдавливает грудную клетку девочке и кричит:

– Дыши! Дыши!

– Ему плохо! – кричит Рикардо. – У кого-нибудь тут есть дефрижератор?

Водитель сидит в машине, парализованный страхом.

Выкрики Эшли переходят в пронзительный, на одной ноте, вой, – будто все страдание, всю боль и горе смерти Джейн она вложила в этот звук. Она стоит на обочине в настоящей истерике, и я не знаю, кому сперва помогать.

– Вы убили моих детей! – выкрикивает она снова и снова.

Глубоко озадаченные налетчики залезают в свою машину и уносятся прочь. Мы ждем, пока они отъедут подальше; потом мы с Нейтом подбираем младенцев и подходим к Эшли, которая никак не может успокоиться. Нейт показывает ей кукол:

– Смотри, все нормально. Вот, держи.

Он кладет кукол ей на руки. Эшли дышит часто и неглубоко, глаза у нее широко раскрыты, будто она не соображает, где находится. Я беру бумажный пакет, в котором были куклы.

– Дыши сюда, – говорю я, сворачивая отверстие пакета в трубочку, и подношу ей к губам.

– Это было здорово, – говорит Рикардо. – И здорово страшно.

Мы киваем. Когда Эшли наконец удается перевести дыхание, мы все садимся в машину.

Водитель все еще за рулем. По его лицу стекают безмолвные слезы.

– Запаска есть? – спрашиваю я.

Он кивает. Мы быстро меняем колесо и уезжаем. Нас еще бьет дрожь.

– Это часто бывает, – говорит Нейт. – Похищение, захват. Иногда им нужна машина, иногда только деньги.

– Вам очень посчастливилось, – говорит водитель. – Иногда им богатые белые тоже нужны.

– Ты как, ничего? – спрашиваю я у Эшли.

Она молчит, но кивает.

– Ты выступила совершенно потрясающе. Как ты до такого додумалась?

– Телевизор, – отвечает она. – Ты же знаешь, телевизор у нас всегда был включен.

– Да.

– Ну, вот, я всегда видела, как там женщины плачут, мамы и тети, и всегда мне было печально и страшно. Они стоят в дверях и рыдают, а репортер пытается пролезть внутрь. Или они бдят при свечах, потом падают на пол. Не знаю. Просто как-то на меня нашло.

– Ты прекрасно сыграла, – говорю я.

– Прямо на «Оскара», – подтверждает Нейт.

– Просто поверить не могу, – говорит Рикардо. – И мы сразу так раз! – и в дело, как супергерои, как в кино. – Он широко улыбается. – Тебе понравилось, когда я спросил про дефрижератор?

Я все время прокручиваю в голове эти события. И чем больше об этом думаю, тем сильнее переживаю. Смотрю на детей – им как с гуся вода. Не понимают, наверное, как могло обернуться дело. Когда я об этом думаю, то понимаю, что все бы сделал не задумываясь для их защиты. Впервые теперь понимаю, как я к ним привязался и как с ними связан.

В аэропорту у меня настроение начинает падать. Все еще переживаю попытку похищения и волнуюсь насчет возвращения домой. Как нам поддержать это ощущение надежды и открытых возможностей, ощущение полной откровенности, отсутствия задних мыслей, которым было пронизано наше путешествие? Вдруг с ужасом и удивлением я почувствовал, что снова сам по себе. Мы так хорошо жили далеко от дома – далеко от себя, все вместе – против мира, который куда больше нас. Мы сплотились, работали одной командой, и меня тревожит, что будет, когда мы вернемся домой и закончится это необычное и многообещающее время.

Полет из Дурбана в Йоханнесбург проходит нормально, мы уже готовы сесть на самолет домой, и дети, все еще заведенные, бегут покупать сувениры последней минуты: чипсы «симба» и газированный лимонад, будто никогда больше не увидят Южной Африки. Йоханнесбург – как станция пересадки для всего человечества. К счастью, София нам организовала сопровождающего, чтобы провести от самолета к самолету.

Я думаю о доме, о Джордже и Джейн. Знаю, что переутомлен, но я будто снова вижу происшедшее, чувствую или даже скорее переживаю это в первый раз. Внезапно все оживает, прямо здесь, в кровавых подробностях, осязаемо и грубо. Кажется нереальным – я не могу поверить, что это случилось. Не могу поверить, что это было меньше года назад, и сейчас мы в южноафриканском аэропорту, ждем самолета.

Вспоминаю, что мне сказал Лондисизве: отпустить то, что живет во мне. Тут я понимаю, что не выпил полуденный чай. Придется попросить горячей воды, как только окажемся в самолете. Вспоминаю Лондисизве, как я корчился от боли, а дети смеялись от вырывающегося дурного запаха. «Очень хорошо, – сказал Лондисизве наутро, когда я ответил на вопрос о своих ощущениях. – Очень хорошо, что ты ощутил себя больным – это то, что у тебя внутри, только начало выходить наружу. Но ты почувствовал! – Тут он хлопнул меня по плечу. – А это значит, что ты не мертвый».

Я снова чувствую это в аэропорту. Желчь поднимается к горлу смесью прелых листьев и конского помета. Я ее сглатываю – кислятина жжет пищевод, опускаясь обратно.

– Чей это ребенок? – спрашивает таможенник, показывая на Рикардо.

– Наш, – говорит Нейт.

– Я их брат, – добавляет Рикардо.

Я достаю письмо от тетки Рикардо и даю таможеннику. Он подзывает коллегу, они спрашивают, есть ли у меня телефон с международной связью. Я говорю «да» и даю им телефон, чтобы они позвонили тетке. Она отвечает, что Рикардо не был похищен. Успокоенный таможенник спрашивает, как Рикардо провел время в Южной Африке.

– На слоне катался?

– Нет.

– Прыгал на банджи с обрыва?

– Нет.

– А что делал?

– В футбол играл.

– Ну, молодец! – отвечает таможенник, улыбается, показывая табачные крошки между зубами, отдает нам паспорта, а детям каждому по карамельке – как раз такого размера, чтобы можно было подавиться. Я их незамедлительно конфискую.

Наше прибытие в Нью-Йорк задерживается из-за грозы. Мы кружим над аэропортом несколько часов (или так кажется), потом садимся в Бостоне на дозаправку и возвращаемся в Кеннеди. Собакогулятелю я сообщаю эсэмэской из Логана, что мы задерживаемся. Он рапортует с какой-то странной бодростью:

«Мы готовы, ждем не дождемся, рвемся приветствовать».

Что-то в его тоне мне не нравится.

«Все в порядке?» – спрашиваю я.

«Тип-топ», – отвечает он.

Ох, не надо бы.

Приземлившись в Нью-Йорке, я чувствую откровенное облегчение, что мы снова на земле «Метрополитен» и «Янки», насыщенного трафика и шероховатого народа.

Таможня Соединенных Штатов в лице своего служащего просит меня открыть чемодан.

– Где ваша одежда? – спрашивает таможенник.

– Подарил, – отвечаю я.

– Открываете торговлю? – спрашивает он, глядя на закупленные товары.