Вечный гость - Рубен Давид Гонсалес Гальего

Очень редко во сне я хожу. Даже во сне я не знаю, как это делать правильно. Когда чешский мастер построил мою первую в жизни коляску, я стал во сне летать. Это не полет птицы. Я как бы скольжу над землей. Поначалу не удавалось разговаривать с человеком, идущим рядом. Вождение коляски требует полной концентрации.

Я знал, что ты придешь. Я знал, что мы будем разговаривать. Просто отвык. Элементарно отвык от нормального диалога вживую.

Мы шли рядом, я понимал далеко не все. Ты употребляла слова из умных книжек, а я просто радовался. Я давно не слышал этих слов. Только радовался, не переживая и не боясь. Лишь сейчас, да и то не до конца, я стараюсь убедить себя, утешить и поверить. В ту секунду нашего с тобой сна я просто не верил. Не верил себе, не верил в себя. И сейчас не верю.

* * *

Утро. Обычное утро. Просто утро. Люди рано встают на работу. Люди спешат по своим человеческим делам. Ты пришла. Мы сидим вдвоем. Просто сидим и разговариваем. Ты встаешь, чтобы дать мне стакан воды. Это всего лишь стакан обычной воды. Ничего особенного. Ты почти подносишь стакан к моим губам.

Вдруг ты оседаешь. Ты сначала медленно опускаешься на одно колено, потом ложишься на пол. Как ни странно, стакан ты осторожно ставишь рядом с собой. Я знаю это ощущение безграничной боли, боли, от которой темнеет в глазах. Я понимаю твое стремление сосредоточиться на стакане. В такой момент обязательно надо сосредоточиться на вещи или мысли. Можно использовать и простой стакан, но намного лучше бесстрашно схватиться за молитву или любую цитату из Книги.

Ты лежишь на спине. Я растерян, но стараюсь этого не показать.

– Итак, тебе повезло. Сегодня с тобой лучший тренер по скоростному ползанию на спине! Радостно, с улыбкой, согнули левую ногу – толчок. Согнули правую ногу – толчок.

Я прекрасно понимаю, что больше всего на свете тебе сейчас мешает мой голос. Тебе больно, очень больно. Но я также знаю, что если тебя срочно не обезболить, будет хуже, намного хуже. Я честно стараюсь не думать об этом «хуже».

– Итак, финишная прямая. Я знаю, что ты сейчас не очень хорошо видишь. Подними руку. У стола три ящика. В среднем ящике – пакет. Хорошо, очень хорошо.

Я называю лекарства, хотя прекрасно знаю, что в лекарствах ты разбираешься гораздо лучше меня. Я перестраховываюсь. Ты подносишь пакет с лекарствами к лицу, выбираешь нужное. Ты плохо видишь, но все-таки видишь. Это хорошо. Ты запомнила место, где оставила стакан с водой. Это тоже хорошо.

Через полчаса мы сидим на кухне и пьем чай. Все прошло, ничего не было. Все хорошо.

* * *

Длинная аллея с серебряной травой. По обеим сторонам нашей дороги деревья, приглушающие лунный свет. Мы идем к реке в особенное место.

Оно похоже на ракушку. Мы раздеваемся и ныряем в темную воду. Вода теплая, как и сама августовская ночь. Мы выходим из воды, и ты просишь посмотреть наверх: я вижу круглую ясную луну. Маленькая и немного игрушечная, она делает всю картину законченной. Луна – это маленькая жемчужина этой уютной раковины.

Мы укутываемся в полотенца, но не чувствуем никакого озноба. В обоих телах ураган эйфории. Мы молоды и красивы. Я вижу, как в лунном свете блестят капли на твоих волосах.

Ты увлеченно рассказываешь мне про психофонию. Ты всегда с таким радостным волнением делился любым новым знанием, а я благодарно глотала этот необыкновенный энергетический поток. И всегда любила ответить тем же, подарить тебе что-то новое. В воздухе можно было услышать электричество, исходящее от этого обмена, и пропустить его через себя, ощущая ту эйфорию в солнечном сплетении, которую впоследствии я искала в разных местах и наркотиках, но так и не нашла.

Я помню себя в тот день. Два белых хвостика на голове, белая майка, контрастирующая с летним загаром, золотые серьги в виде рыб, длинная цыганская юбка с бубенцами и круглые очки – каждая деталь занимала свое место на моем худосочном теле, которому все доставляло удовольствие. Я была счастлива.

И это счастье было безусловным. Не имеющим ничего общего с тем, что можно измерить или с чем-то сравнить.

В эту ночь, когда в твоем доме все уснули, я сидела на деревянной лестнице и записывала на ленту своей кардиограммы каждую секунду этого вечера. Я улыбалась во все глаза.