Мясо снегиря - Дмитрий Липскеров

Ревность

Как-то у нее сломался мобильный телефон. Он отдал Мусе свой, запасной. А через два месяца купил новый — ручной работы корпус. Она вернула ему старье обратно, а он случайно отыскал в потрепанном, но верном товарище серию sms, написанных Бывшему, в выражениях, не оставляющих сомнений в интимности звучания.

При ней он перерезал охотничьим ножом себе горло, от уха до уха, и хлынул кровавым водопадом ей на ноги. Впрочем, ее лицо было белее, чем его…

Его удалось спасти. Аккуратно зашили.

Она пришла к нему в больницу и сказала:

— Я больше с тобою не буду жить!

— Почему же? — прохрипел он испорченными связками. — У меня еще много мест, где резать!..

Муси

Ему нравилась седина в щетине. И вообще, ему почти все нравилось в себе. Давно канули в лета сомнения в собственной состоятельности. Он не вспоминал о детских страхах — липких, не проходящих, заставляющих его с годами цеплять свои чувства непробиваемыми доспехами. Ему успешно трудилось в свободном бизнесе, где-то рядом с газовой промышленностью, почти у самого производства трубы для этого самого газа.

Он не был беден, но и не считал себя богатым, жил не для денег, а для того, чтобы деньги помогали. Он родил двух прекрасных детей, которыми гордился, называя отпрысков своими клончиками, видел их по субботам и воскресеньям, когда бывшая жена привозила наследников в его загородный дом.

Он играл в теннис, сохраняя отличную форму, не пил и не курил, считая, что если убивать себя, то сразу. По понедельникам проводил в тайной сауне время с милой блондинкой Светой, глупенькой, очень удобной именно по понедельникам. В среду с ним парилась Инесс, шатенка, выполняющая все его эротические прихоти, так как сама любила секс, а если его еще стимулируют материально… Вершила неделю пятничная Паня, рыжеволосая, почти огненная девка, которая нещадно стегала его по мускулистым ягодицам березовым веником. А потом святые суббота и воскресенье…

В этой жизни просыпался он всегда в приподнятом настроении. Даже если какие неприятности случались по бизнесу, то эмоционально они не затрагивали, относились к обязательным сопровождающим дела. Куда как хуже, если у одной из его прекрасниц наступали критические дни и нужно было подыскивать замену. Неожиданности он не любил.

Во второй половине жизни он стал домоседом, особенно после того, как выстроил за городом большой дом. Все было в том доме, чтобы никуда не тянуло, а когда приезжали его любимые клончики и заполняли все пространства громкой вездесущностью, он ощущал себя абсолютно счастливым человеком…

Но…

Прошлой осенью он затосковал… Думая о природе тоски, искал в ней приятное, философское… Болтал на эту тему и с огненной Паней, а она жарила его березой что есть мочи по заднице, приговаривая простецкое «пройдет», и с Инесс. Та пугалась, не надоела ли ему, а от того лишь поддавала бедрами так, что он чувствовал себя кавалеристом. Иногда даже кричал: «В атаку!». С блондинкой Светой он тоску не обсуждал…

Ближе к зиме он уже пребывал в слегка расстроенных чувствах, так и не расследовав причины своего недомогания.

А как-то, находясь на футбольном стадионе в Милане, когда Джерард заколотил Касильясу фантастический мяч под крестовину, когда он, срывая глотку, кричал: «Го-о-о-оллл!», в этот самый миг его душа поняла все.

Через два дня в Москве он стоял на коленях в подмосковной церквушке и, склонившись перед распятьем, просил Бога:

— Боже, дай мне любви!

Он не умел молиться, а потому у него все получалось как-то по-свойски, так что даже слышащие его бабки не решались шикать на мужчину, приехавшего на большой черной машине.

— Боже, я не любил пятнадцать лет! — говорил он почти громко. — У меня душа тоскует, сам не свой хожу!..

Он по три раза на дню велел водителю Вове останавливаться возле незнакомых храмов и, распластанный по полу, просил перед каждой иконой:

— Любви!..

Как-то его пригласили на премьеру фильма известного режиссера (его вообще много куда приглашали), он поплелся, сожалея, что в свой уютный дом попадет лишь за полночь. Посмотрел слабенькое кинцо, а потом его представили исполнительнице главной роли.

Он лишь скользнул по актриске своим опытным взглядом, тотчас распознав в ней лимитчицу. Безвкусно одетая, в золотом платье, с низким плоским задом и чересчур круглым лицом. Улыбнулся ей дежурно… А потом его заставили поехать в какой-то клуб, на автопати, где еще раз представили исполнительнице главной роли…

Какого-то рожна он попросил у нее номер телефона и записал цифры под именем Лена, при этом едко подумав, какая редкость…

Через три дня он ей позвонил, надеясь, что у актриски наверняка есть красивые подружки, но в первый раз как-то неудобно было про подружек, а потому он повел девочку в караоке, надеясь на то, что она хорошо поет. Ведь их там учат, в театральном…

Прежде чем запеть, она съела салат, две горячих закуски, два основных блюда и десерт, запив все бутылочкой белого вина и американским кофе.

А потом она самозабвенно пела. Шесть часов без пауз…

В первый час он хотел ее убить, на втором круге пытался спать, в третьем сам выпил бокал вина и откровенно ржал над ней, на четвертом часе он стал подпевать актриске дурацкие песни, на пятом вдруг заметил ее сияющие глаза, а на шестом этот свет ее синих глаз вошел в его душу.

При расставании, уже под утро, доставив ее по указанному адресу, он лишь поцеловал ее в щеку на прощанье… Когда несся по трассе к своему поместью, вдруг понял, тоска прошла…

Хотя и годилась она ему в дочери, но, любя ее, он не чувствовал ни возраста, ни различий во взглядах…

Глядя на нее голую, он сам себе удивлялся, как мог полюбить низкий и плоский зад, но вот ведь чудо, он любил и этот зад, и нежную шею, и ее лицо, в которое можно вглядываться столетиями и не найти в нем прекрасного, а он обнаружил Боттичеллиевскую красоту и гордился своей находке, как будто сделал фундаментальное открытие, тянущее на Нобеля, или, на худой конец, миллиард заработал.