Параноики вопля Мертвого моря - Гилад Элбом

— Ты можешь завести здесь новых.

— Там все мои друзья тоже были пожизненные. Прямо как я.

— Отсюда, вроде как, тоже в скором времени никто не уйдет.

Должен признаться, мне немножко некомфортно разговаривать с Ибрахим Ибрахимом. Он тут новенький, и мне надо бы задать ему несколько вопросов. Но как бы я ни старался вести себя профессионально и беспристрастно, тот факт, что он убил молодую девушку, слегка нервирует меня.

— Где ты родился?

— В Наблусе[13]. В Балате, если точнее. Был «каменным ребенком».

— Это как?

— Кидался камнями в солдат.

— И сколько тебе тогда было?

— Одиннадцать, может, двенадцать.

— И не ловили, ни разу?

— Да я всего один раз это делал. Да и то без особого желания.

— Почему?

— Я был подавлен. Всегда. Не видел в этом смысла. Ничто меня не радовало, даже кидаться камнями в солдат.

— Но ты называешь себя «каменным ребенком».

— Тебя так называют, даже если ты это сделаешь один раз в жизни. А меня ранили, и я автоматически стал героем.

— Ранили?

— Солдаты в меня стреляли.

— Когда тебе было одиннадцать лет?

— Ну, может, двенадцать.

— И что?

— Да ничего. Попали в голову.

— И ничего?

— Это была резиновая пуля.

— И?

— Резиновые пули причиняют боль, но не убивают. Если, конечно, не стрелять с близкого расстояния.

— И тебя увезли в больницу?

— Да, в Вифлеем, и, кстати, надолго. Ну это было нормально. Обо мне хорошо заботились, обращались со мной, как с храбрым воином. Я им все время говорил, что вовсе не хочу сражаться за Палестину, но им было все равно. Все равно ко мне приходили важные дядьки из штаб-квартиры Освободительного движения и говорили: это поступок, который имеет значение.

— А что мама сказала?

— Она на меня злилась. И точно не считала меня героем.

— Почему?

— Она-то не хотела, чтобы я бросал камни. Она хотела, чтобы я учил иврит. Она говорила: нам, как притесняемому меньшинству, надо знать язык угнетателя. Она хотела, чтобы я научился водить.

— Научился?

— Да, но экзамен не сдал.

— А это когда было?

— Через несколько лет. Мне уже было восемнадцать или девятнадцать. После того, как я вернулся из России.

— А ты ездил в Россию?

— Да, на лечение.

— От этого ранения?

— Ага. Сначала в Вифлеем, потом в Москву.

Я никак не могу взять в толк — Ибрахим Ибрахим сам-то понимает, что он говорит, или нет? Допустим, поездка в Россию была на самом деле. Тогда какое отношение имеет его теперешнее состояние к травме головы? Он говорит, что всегда был депрессивным, даже до этого выстрела в голову, так что я ничего не понимаю.

— А мать с тобой не ездила в Россию?

— Заплатили только за одного человека.

— То есть?

— За меня, за кого же еще?

— Нет. Я в смысле — кто оплатил поездку?

— А. Не знаю. Какой-то Палестинский фонд.

— Ты чувствовал, что тебе оказана честь?

— Да нет. Честь, которую мне оказали, означала, что я разочаровал маму. Что еще хуже, я снова огорчил её, когда меня подстрелили во второй раз.

— Снова резиновые пули?

— Нет, на сей раз они были настоящие. Но это не самое худшее.

— А что было самое худшее?

— То, что меня не убили. А теперь, с твоего разрешения, я пойду спать.

Ибрахим Ибрахим встает, молча кивает мне на прощание — этакий полупоклон и полуулыбка — и ковыляет к себе. В столовой осталась только Ассада Бенедикт. Сидит себе за этим липким столом и дожевывает свой бисквит. Она смотрит на меня и слабо улыбается.

— Таблетка, мне доктор дала, — она помогает.

— Вот и хорошо, — говорю я. — Доедай сладкое и иди спать.

— Правда помогает, — говорит она. — Она сделала меня мертвой.