Толмач - Михаил Гиголашвили

Потап перестал плакать и вновь безучастно уставился в стол.

– Спросите у него, как он себе представляет свое будущее в Германии, если его оставят?

Этот вопрос несколько ободрил Потапа:

– Сила есть. Работать буду. Пусть только оставят. Работать и молиться. Добрым людям помогать.

– К сожалению, у нас и так переизбыток рабочих рук, – проворчал Шнайдер. – По каким вообще причинам он просит политическое убежище?

Потап задумался.

– Не знаю. Маманя сказала – добрые люди помогут. Прошу помочь и спасти.

– Но как он считает, если сюда, в Германию, прибегут все, кто не хочет служить в армии, то что это будет здесь? – спросил Шнайдер.

На это Потап пожал плечами и заворочался на стуле:

– Не знаю. Сижу в комнате, никого не вижу. Азям украли.

– В какой комнате? Какой азям? – не понял я.

– Полушубку мою. Сижу на койке, никого не трожу – и все. Про других ничего не ведаю. Обратно ехать не желаю.

Шнайдер тем временем собирал бумаги, перематывал кассету, закрывал атлас. Потом коротко позвонил куда-то, а мне сказал, что надо будет внизу, у господина Марка, заполнить анкету для российского посольства об утере паспорта, а то без паспорта его на родину никак не отправить.

Марк уже ждал нас, дал бланк российского посольства.

– Что это, опять писать? – Потап сник и сидел на стуле косо, безвольно опустив между колен темную кисть, перевитую толстыми лиловыми венами. Другой рукой он подпер голову. – Устал я. Не могу боле. Чего опять царапать?

– Анкета. Ничего, скоро закончим. Фамилия, имя?

– Юрий Иванов, – вдруг отчетливо произнес Потап, на секунду как-то выпрямился, но тут же обмяк и ошарашенно уставился на нас, а мы – на него.

– Юрий? Тебя зовут Юрий?

– Что? Что такое? Юри? Юри? – всполошенно заверещал Марк.

– Кто сказал? Я сказал? Не знаю… Не помню… Голова болит, начальник!.. – Потап обхватил череп двумя руками и потряс его так сильно, что Марк отскочил к окну, а я, усмехнувшись про себя («Начальник!.. Это мамка в огороде научила?»), не выдержал:

– Потап, возьми себя в руки. Что ты порешь?

А Марк, придя в себя и бормоча под нос:

– Юри!.. Иванофф!.. Устал, потерял контроль и правду сказал, – приказал Потапу вынуть все из карманов на стол: – Возможно, у него документы какие-нибудь есть, бумажки, записки… Пусть вынет все, что у него есть.

Я сказал Потапу, что господин хочет узнать, что у него в карманах. Но в пыльных карманах ничего, кроме серой пуговицы, смятой бумажки и монеты в десять пфеннигов, не было. Марк шариковой ручкой опасливо тронул бумажку, повертел ее на столе, раскрыл:

– Чек из магазина «ALDI»… Датирован двадцатым июля двухтысячного года… А сейчас скоро весна две тысячи первого… – Потом поднял трубку и сообщил Шнайдеру, что беженец называет себя другим именем, а в кармане имеет чек из магазина «ALDI» со старой датой, отсюда вывод, что он давно в Германии, а не три дня, как он утверждает, и он, очевидно, совсем не та личность, за какую себя выдает.

Потап сонно следил за ним:

– Чего он кобенится?..

Когда я объяснил ему вкратце, в чем дело, он косо усмехнулся:

– Мой азям украли, этот куртяк чужой, в лагере у одного доброго человек одолжил. А Юрий… Так это меня мамка дома так звала. Она вообще хотела Юрой назвать, а отец настоял, чтобы как деда. Вот и вышло.

– Плохо вышло. Видишь, какой переполох?..

– Что, назад отправят? – Потап зашевелился на стуле. У него опять потекли из глаз слезы, он стал их утирать подолом робы и стонать: – Не поеду назад!..

Марк предпочел отойти и с брезгливой осторожностью спросил от окна:

– Что, он больной? Нервный?.. – а потом негромко сообщил мне, что Шнайдер считает, что все это не имеет уже принципиального значения и дополнений в протокол вносить не надо.

На вопрос о паспорте Потап пожал плечами:

– Не ведаю, где он. Не знаю, кто и где выдавал. Я его и не видел никогда. У мамани в шатуле лежал. Шатула на комоде стояла, я в нее и не лазил никогда, запрещено было.

Я сделал в графе «паспорт» прочерк, и Потап подписал бланк корявой закорючкой, не читая текста.

Марк вернулся к столу и принялся собирать бумаги:

– Скажите ему, что за пределы нашей земли ему выезжать запрещено. Если захочет куда-нибудь ехать, пусть нам скажет, мы подумаем.

Я перевел.

– Куда ишшо езжать? – настороженно уставился на меня Потап, а потом, когда понял, махнул мокрой от соплей клешней: – Куда там!

– К подружке, например, – криво пошутил Марк.

– Какая еще подружаня?.. Нету у меня подружани. Молиться и работать – вот наше дело. Бог не позволяет. Добрые люди помогут.

– И предупредите его, чтобы в лагере ни с кем не общался. Он молодой еще, а там всякие албанцы из Косово есть, с ними пусть не связывается. С кем он живет в комнате?

– Три шриланка и я, грешный. – Потап сгреб со стола бумажку, монету, засунул их в карман. – В молчанку играем.

Вдруг Марк отпрянул, указывая на его ремень:

– А это что у него? Что это?

– Что именно? – не понял я.

Потап хмуро смотрел на нас:

– Чем еще опять немцу не угодил?

– Что у него – мобильник? Хенди? – визгливо спрашивал Марк.

На ремне у Потапа торчала какая-то пластмасса.

– Не, это будильник, мамка дала. – Потап снял с пояса портативные часы, которые крепились наподобие сотового телефона. – Я иногда засыпаю, на молитве или в огороде. Вот мамка и дала. Чего он разорался?

«Что так испугало Марка?» – подумал я, но тот сам объяснил:

– Если у него есть хенди, значит, можно по номерам узнать, куда он звонит и откуда сам получает звонки. И отослать по месту жительства. А теперь что с ним делать? Русское посольство ответит – такого не знаем, паспортных данных нет, кто он такой?..

– Можно идти? – сонно спросил Потап, ворочаясь на стуле и посматривая на часы. – Обед скоро.

– Вы уже читали ему перевод протокола? Как, еще нет? – удивился Марк.

Но когда я сказал о протоколе Потапу, тот решительно отмахнулся:

– Не хочу ничего. Плохо мне. Устал. Репа пухнет. Балда лопается.

– Ладно, это, в конце концов, его дело. Но подписать протокол он в любом случае обязан. Ничего, это и без вас сделаем. Да, час денег вы потеряли, раз он не хочет слушать обратный перевод. До свидания! Мы будем звонить, если кто-нибудь появится.

– Лучше, чтоб меньше было, – отозвался я.