Дневник Саши Кашеваровой - Марьяна Романова

Вспомнилась «Крейцерова соната», о том, как Позднышев говорил, что любовь – это не идеальное и возвышенное, а нечто мерзкое и свиное, то, о чем потом и вспоминать стыдно.

Осторожно выбравшись из-под одеяла, я доплелась до ванной, напилась прямо из-под крана и, стараясь не встречаться взглядом с собственным зеркальным отражением, кое-как привела себя в порядок. Я была похожа на утомленную ночную жрицу – это мятое красное платье, эта размазавшаяся тушь, эти спутанные волосы, пропахшие табаком.

Подумав, я достала из сумки помаду и нарисовала на зеркале в прихожей смайлик.

Я шла по рассветному городу, который постепенно напитывался солнцем, голосами спешащих на работу людей, автомобильными гудками, запахами бензина, пыли, свежей выпечки. За это я и люблю Москву и, напротив, ненавижу тех, кто считает ее бездушным городом, в котором любые отношения, по сути, есть акт купли-продажи. Как они могут не видеть, не замечать, что Москва живая, она похожа на бодрую леди в летах, которая манерно выбеливает морщинистое, но все еще красивое лицо, предпочитает лисьи горжетки практичным футболкам, курит через мундштук, по утрам у нее случается тахикардия, а по вечерам она пьет терпкое вино и подолгу смотрит на закат. Похмельное состояние похоже на глубокую медитацию – я шла по знакомому маршруту и словно сама была Москвой.

– Саша? – вдруг кто-то позвал меня из автомобиля, который, как выяснилось, уже какое-то время ехал вдоль обочины вслед за мной.

Я давно знакома с этим московским законом подлости: лучший способ встретить старого знакомого – выйти на улицу похмельной и непричесанной, в чем-нибудь мятом, в забрызганных грязью туфлях и прыщом на носу, похожим на кнопку тревоги.

Даже сначала оборачиваться не хотела, бездарно попытавшись сделать вид, что я – это не настоящая я, а просто некто, на меня немного похожий (только старше, уродливее и с каким-то странным чувством меры, позволяющим выйти утром в коктейльном наряде). Но преследователь был назойлив. Боковым зрением я видела, как он спешно припарковал автомобиль, и вот уже я услышала его приближающиеся шаги за спиной и была вынуждена обернуться. В тот момент я была готова провалиться под землю – и как со спиралевидной горки в турецком аквапарке, с ветерком проехать по всем дантовским кругам, чтобы пасть на самое дно.

Это был Олег. Мужчина, который видел меня голой всего час с небольшим, что дало ему повод забыть мой номер телефона.

Выглядел он превосходно – как бизнесмен из какого-нибудь калифорнийского сериала. Небрежная стрижка, ироничный прищур, белоснежная рубашка, дорогой костюм, очки.

– А я уже было решил, что это не ты! – весело воскликнул он. – Ты как…как… Короче, Саш, хреново как-то выглядишь.

– Лучше бы ты действительно так решил, – терять мне было нечего, я смотрела прямо ему в глаза. – А я думала, что больше никогда тебя не увижу.

– Только не говори, что обиделась, – поморщился Олег.

– Ну что ты! Будь мне двадцать, я бы точно обиделась, – усмехнулась я. – А сейчас… Ну да, сейчас я тоже обиделась. Но в двадцать это было бы нормально, а так… инфантильно. Не обращай внимание, у меня страшное похмелье, и я несу чушь.

– Это заметно. Может, кофе?

– Ты всерьез считаешь, что я появлюсь в таком виде да хоть в сетевой забегаловке? Больше всего на свете я хочу спать. Еще – умереть. Но это потом, сначала – все-таки поспать.

– Сашенька… – он вдруг протянул руку и погладил меня по волосам. – Так странно, я ведь соскучился. Вот уж не думал, что я еще могу по кому-то скучать.

– Ну да. Ты весь из себя такой циничный и прожженный. Как главный герой романа Барбары Картленд. Привык, что твое сердце холодное, как у похищенного Кая. И вдруг появляюсь такая я. Не то чтобы супермодель и даже наверняка не в твоем вкусе. И ты сначала меня всячески притесняешь и отвергаешь. Потому что на самом деле боишься, что я тебя съем. А потом даешь волю чувствам, мои соски показательно твердеют – эту фазу в псевдоромане Картленд мы никак не можем пропустить. Ну и… – я развела руками.

– Смешная ты. Слушай, у меня идея. Пойдем ко мне в машину, – он взял меня под руку.

Мне ничего не оставалось, как потащиться за ним. Тем более что ноги меня едва держали.

– Кстати, ты в моем вкусе, – сказал Олег, помогая мне забраться внутрь – у него был высокий внедорожник со ступенечкой. – И вполне супермодель. Только не сейчас, конечно.

– Ах, ну да. Если говорить о Картленд, то нельзя упускать из виду и твою жену.

– Ну Саааша… – Он так поморщился, как будто бы я сказала «кариес» или «простатит», а не «жена».

– В романе она бы оказалась холодной стервой, которая изменяет тебе с садовником или маникюристом. Но ты не волнуйся. Это не потому, что меня волнует твоя жена, а потому, что Барбара Картленд – дура.

– Так, Сашка, сиди тут и никуда не уходи, – с этими словами Олег выбежал из машины, и я не успела даже ничего сказать ему вслед, потому что из-за бессонной ночи и концентрации текилы в крови мои реакции были несколько заторможенными.

Я покрутила ручку радиоприемника, нашла Таниту Тикарам. Ее низкий голос был как тяжелое бархатное одеяло, в которое хочется закутаться, как гусеница в кокон, и вылупиться через несколько часов прекрасным мотыльком-однодневкой с просвечивающими на солнце бледными крылышками.

Почему людей тянет друг к другу? Какова природа этой волшебной химии? Когда мне было восемнадцать, я готова была записать в прекрасные принцы почти каждого, к чьим губам мне хотелось прикоснуться. С годами же все больше воспринимала мужчину как объект математического анализа. Пыталась найти подвох. Оставил чаевых пять, а не десять процентов? Жадина, будет экономить на наших будущих детях. Говорит о бывшей девушке, что она – глупая сука? Пройдет несколько лет, и то же самое он кому-нибудь расскажет обо мне, и на лице его будет скорбь, а какая-нибудь нежная дева положит ладонь на его плечо, и это будет знак сочувствия. Дружит с бывшей? Все понятно, наверняка он еще любит ее и при первой же возможности прыгнет к ней постель. С наслаждением ест шашлык, да еще и хлебным мякишем подбирает соус с тарелки? К сорока годам у него будет живот как у байкера с карикатуры и повышенный холестерин.

Постепенно я избавилась и от этой категоричности. Этап максимализма был не менее важен, чем этап безусловного принятия и шор на глазах. К моим почти сорока я научилась просто быть трезвой, без перегибов в ту или иную сторону.

Но иногда отлаженный внутренний механизм восприятия мужчин давал сбой. Как в то утро.

Почему я сижу в этой чужой машине? Что мешает мне уйти? Я почти ничего не знаю об Олеге, кроме того, что его кожа пахнет персиком и солью. Не так-то и мало, с другой стороны.

– А вот и я, – хлопнула дверь, и у меня под носом оказался старбаксовский бумажный стаканчик с кофе. – Я – мастер компромиссов, скажешь, нет?

С наслаждением отхлебнув большой глоток, я откинулась на спинку мягкого сиденья: