Победитель - Андрей Волос

У Ивана Ивановича, державшего в руках винтовку Амина, было очень торжественное лицо.

Что касается резидента Мосякова, то у него лицо было не торжественное, а торжествующее.

Резидент взял винтовку и как следует ее рассмотрел. Приложился, целя в окно. Отнял от плеча, снова рассмотрел и опять приложился, сощурив глаз.

— Восемь прицелов, говоришь?

— Так точно, — гордо ответил Иван Иванович. — Дальность боя два километра.

Резидент опустил винтовку и с сомнением посмотрел на Ивана Ивановича.

— Ну, без малого, — поправился Иван Иванович.

* * *

Группу поселили в одном из посольских зданий. Это было что-то вроде ведомственной гостиницы. Две лампочки в простом абажуре. Четыре застеленные кровати. Радиола «Ригонда» на подоконнике — сейчас из нее негромко пел Утесов: «Мишка, Мишка, где твоя улыбка!..» В углу стояли четыре автомата, два ящика с патронами, валялись подсумки. На столе — консервные банки, граненые стаканы, несколько бутылок водки, лепешки, пяток луковиц.

Плетнев валялся на кровати, прислонившись к спинке, и рассеянно вертел свою пулю.

Первухин сидел у окна. Он лениво покручивал верньер радиоприемника. Утесов сменился французской речью, речь — совсем уж невнятным шумом… Потом зазвучала афганская, что ли, музыка… Снова речь — теперь уже по-английски… Плетнев хотел было тормознуть его и дождаться новостей — все-таки любопытно, что, например, американцы про все это наврут… но подумал: какая разница? — и сдержался. Потом затренькал какой-то джаз.

— И куда все провалились? — риторически спросил Первухин, оставляя приемник в покое. — Так и Новый год прозеваем…

Распахнулась дверь. Аникин впятился, неся заиндевелое дерево. Кроме того, в руке у него была пустая пулеметная лента.

— Ну ни фига себе! — сказал Первухин, поворачиваясь и разглядывая. — Елка!

— Это не елка, — поправил его Аникин. — Это, брат, что-то типа можжевельника, что ли… Хрен поймешь. Сторож говорит, арчой называется.

Насвистывая, Аникин взял три автомата, поставил арчу, подпер с трех сторон автоматами и обмотал концы стволов брезентовым ремнем. Теперь деревце стояло как в треноге.

Первухин хмыкнул.

— Твою бы прыть — да в мирных целях…

Он выбрал одну из консервных банок и оглянулся, ища нож.

Аникин уже пристраивал на ветки пулеметную ленту.

— Не боись — голь на выдумки хитра! Все в лучшем виде будет. Это у нас канитель… Куда! — Лента с шорохом съехала, он снова начал ее прилаживать. — Что ж мы, не люди, что ли? Война войной, а Новый год по распорядку.

— А ты чего валяешься как говядина? — спросил Первухин.

Плетнев пожал плечами.

— Пусть валяется, — распорядился на его счет Аникин, вставляя свечу в гранату без запала. — Сейчас я ему работку придумаю… Во!

И горделиво показал Первухину.

— Молоток, — одобрил Первухин.

Аникин воткнул таким же образом еще несколько свечей, пару поставил на стол, остальные под елку.

Потом кивнул на бутылки.

— Может, накатим? Для разминки…

— Погоди. Михалыч придет, тогда уж. Ты мне лучше нож дай.

— Штык возьми, — посоветовал Аникин.

Он вынул откуда-то моток ниток и высыпал на кровать Плетнева пару горстей автоматных патронов.

— Давай, действуй, — предложил он. — Берешь вот так… делаешь петлю…

Дело было кропотливым. Трудились молча.

— Хватит, пожалуй, — сказал Аникин минут через десять. И принялся развешивать патроны на ветки.

Первухин принялся бодро скрежетать штыком по консервной жести.

— Все-таки непонятно, — сказал Плетнев.

— Ты о чем? — спросил он, отгибая крышку банки.

— Непонятно, зачем мы все это делали… А? Ты понимаешь?

— Ты о чем?

— Покрошили народу… своих потеряли. Зачем? Что-то изменилось? Поменяли одного правителя на другого — и что? Кому все это надо? Ты думал?

Первухин вскинул на него взгляд сощуренных, неожиданно похолодевших и колючих глаз.

— А это не наше дело — думать! Не наше дело рассуждать, кто прав, а кто нет! Мы должны думать, как лучше приказ выполнить! Так уж армия устроена! Мы его выполнили? — выполнили! Все! Тут победителей не судят, с ними считаются!

Было слышно, как свистит ветер в оконных щелях.

Первухин сам же и нарушил молчание — усмехнулся и сказал со вздохом:

— В общем, чего уж там! Наше дело телячье!..

— Верно, — согласился Аникин, а потом хрипло пропел, копируя Высоцкого: — Жираф большой, ему видней!

— Во-во, — со смехом отозвался Первухин. — Что там! Наливай да пей!

Дверь открылась, зашел Ромашов, за ним еще шестеро.

Ромашов скинул куртку и кивнул на стол:

— Ну что? Приступим?

Первухин облизал штык.

— Как спина-то?

Ромашов невольно поморщился и машинально потер поясницу.

— Полегче. Видно, камень мелкий был…

— Ну да, — кивнул Первухин. — Большой нам пришлось бы тебе на могилку поставить…

Ромашов усмехнулся.

— Все, разливай, — приказал он Аникину. Взглянул на Плетнева: — Тебе особое приглашение?

Плетнев сунул пулю в карман, встал и подошел к столу. Набулькав во все стаканы, два из них Аникин накрыл ломтями хлеба.

Кто-то убавил громкость радио до минимума.

Ромашов качнул стакан в руке.

— Ну что, товарищи офицеры… Что тут сказать? — Он обвел всех скорбным взглядом. — Хотели мы в том же составе… Хотели. Да вот не получилось. Товарищи наши погибли. Погибли за то, чтобы этот бой был последним. За то, чтобы никто никогда больше не воевал! — Помолчал, горестно опустив голову. — Земля им пухом!..

В наступившей тишине было слышно только, как тихо бубнит радиоприемник. После секундного раздумья Ромашов вскинул глаза и поднял стакан. Выпили не чокаясь.

Еще никто не произнес ни слова, и даже никто не потянулся за куском хлеба, как Аникин, насторожившись, поднял кверху палец и прибавил громкость.

Диктор говорил хорошо поставленным серьезным голосом.

— Передаем текст открытого письма Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева президенту США Картеру. Господин президент. В ответ на ваше послание от двадцать девятого декабря считаем необходимым сообщить следующее. Совершенно неприемлемым и не отвечающим действительности является содержащееся в вашем послании утверждение, будто Советский Союз что-то предпринял для свержения правительства Афганистана. Должен со всей определенностью подчеркнуть…