Морок - Михаил Щукин

– Нет, ты глянь на его! Завтра в поле, а он надумал. А раньше, год почти целый, где был?

– На работе, дома был. Ты, Тихоныч, не шуми. Не подходит мне звено. Сам посуди. Ну, Иван, ладно, Ленька тоже мало-мало соображает. А Валька? У его ж за спиной надо стоять и глядеть в оба глаза. А деньги поровну. А у меня их пять короедов – все есть хотят. Короче, мне общее хозяйство боком выходит. Один я больше заработаю. Так можно или нет выйти?

– Федор, ведь говорили – за квалификацию тебе доплата, уравниловки нет. Пойми, ведь надо же когда-то за землю браться всем…

– Погляди, погляди на его! – никак не мог успокоиться Яков Тихонович. – Дожились, бляха-муха! Да ему по новой надо коллективизацию проводить!

– Да не шуми ты, Тихоныч. Я спрашиваю – можно или нет? Как-никак обещал. А если б не обещал, я бы и спрашивать не стал.

Иван лихорадочно искал ответ. С одной стороны, без Федора, самого опытного, придется туго, с другой – как с ним работать, если у него уже сейчас такое настроение.

– Нет, нельзя! – отрезал Яков Тихонович. – Я, как бригадир, запрещаю. Поздно, все расписано, все составлено. Иди к председателю, проси у него.

Яков Тихонович, конечно, хитрил, но в то же время и знал, чем взять Федора. Не пойдет тот отказываться от своего слова. Это для него все равно что через себя перешагнуть.

– На нет, как говорится, и суда нет.

– А раньше, раньше где был? Про что думал?

– Быстро, Тихоныч, только кошки любятся. Нынче отработаю, а на будущий год – шабаш. Пошел я.

Федор тяжело поднялся и тяжело направился к калитке. Его сильные короткие ноги крепко подминали густую траву в ограде. По-хозяйски закрыл за собой калитку, натянул на глаза кепку, сунул руки глубоко в карманы и подался домой. Даже не оглянулся.

Яков Тихонович, забыв об ужине, крутился на летней кухне между столом и печкой, похожий на взъерошенного, задиристого петуха, матерился. Иван запивал молоком жареную картошку, помалкивал. Ему ни о чем не хотелось говорить. Он знал: таких, как Федор, надо убеждать делом. А разговоры… Это так, для перекуров.

– А ты что молчишь? Новый труженик деревни.

Про Ивана не раз писали в районной газете, и всякий раз называли его новым тружеником деревни. Яков Тихонович, когда был злой, тоже так его называл, с издевкой. Сын в долгу не оставался. Об отце тоже не раз писали в газете.

– А что я вам должен ответить, уважаемый хозяин деревни Белая речка?

– Ты же первый глотку за это звено драл. Забыл? Забыл, как вы тут с Веней ночью расписывали?

– На память пока не жалуюсь.

– А чего как воды в рот набрал? Вякнул тут при Федоре и замолк?

– Да зря ты. Отпустить его надо было.

– Ну… – Яков Тихонович даже задохнулся. – Ну, знаешь! Зачем тогда людям мозги морочил?

– Неужели трудно понять? Не нужен он мне, если из-под палки в звено… Один скандал.

– Вот теперь и расхлебывай. Вылез на трибуну, навякал, вот теперь и расхлебывай. А завтра Валька с Ленькой придут отказываться.

Яков Тихонович присел, крупным глотком хватнул из кружки чая, обжегся, выплюнул, бросил кружку, поддал ее сапогом и выскочил из кухни. Иван спокойно ел. Он давно привык к отцовским выходкам. Яков Тихонович скоро остынет, угомонится и, виновато улыбаясь, вернется. Так оно и случилось. Отец вернулся, подобрал кружку, сел за стол, подвинул себе поближе сковородку с картошкой, смущенно пробормотал:

– Нервишки, мать их, совсем разболтались. Ты тоже, ухарь, нет, чтобы помолчать.

– Я же молчал. Сам говорить заставил.

– Опять заводишь?

– Ешь, ешь давай. Я поехал.

Когда на улице затрещал мотоцикл, Яков Тихонович сердито бросил ложку.

– От же курва! Надо ж так парня приворожить!