Глаза голубой собаки - Габриэль Гарсиа Маркес

– Ты сегодня красивая, королева, – сказал Хосе.

– Брось свои глупости, – сказала женщина. – Этим я с тобой расплачиваться не стану, не надейся.

– Да я совсем о другом, королева, – сказал Хосе. – Не иначе, ты съела что-нибудь не то за обедом.

Женщина затянулась крепким дымом, скрестила руки, все так же облокотившись о стойку, и стала глядеть на улицу сквозь широкое стекло ресторана. На лице ее была тоска. Привычная и ожесточенная тоска.

– Я тебе сделаю отличный бифштекс.

– Мне пока нечем платить.

– Тебе уже три месяца нечем платить, а я все равно готовлю для тебя самое вкусное, – сказал Хосе.

– Сегодня все иначе, – мрачно сказала женщина, не отрывая глаз от улицы.

– Каждый день одно и то же, – сказал Хосе. – Каждый день часы бьют шесть, ты входишь, говоришь, что голодна как волк, ну а я готовлю тебе что-нибудь вкусное. Разве что сегодня ты не говоришь, что голодна как волк, а что, мол, все иначе.

– Так оно и есть, – сказала женщина. Она посмотрела на Хосе, который что-то искал в холодильнике, и почти тут же перевела взгляд на часы, стоящие на шкафу. Было три минуты седьмого. – Сегодня все иначе. – Она выпустила дым и сказала взволнованно и резко: – Сегодня я пришла не в шесть, поэтому все иначе, Хосе.

Он посмотрел на часы.

– Да пусть мне отрубят руку, если эти часы отстают хоть на минуту, – сказал он.

– Не в этом дело, Хосе. А в том, что я пришла не в шесть, – сказала женщина. – Я пришла без четверти шесть.

– Пробило шесть, моя королева, ты вошла, когда пробило шесть, – сказал Хосе.

– Я здесь уже четверть часа, – сказала женщина.

Хосе подошел к ней. Приблизил огромное багровое лицо и потер свое веко указательным пальцем:

– Ну-ка дыхни!

Женщина откинулась назад. Она была серьезная, чем-то удрученная, поникшая. Но ее красил легкий налет печали и усталости.

– Брось эти глупости, Хосе. Ты сам знаешь, что я не пью уже полгода.

– Расскажи кому-нибудь другому, – сказал он, – только не мне. Готов поклясться, что вы вдвоем выпили целый литр.

– Всего два глотка с моим приятелем, – сказала женщина.

– А-а! Тогда все ясно, – протянул Хосе.

– Ничего тебе не ясно, – возразила женщина. – Я здесь уже четверть часа.

Хосе пожал плечами.

– Ну пожалуйста. Четверть так четверть, если тебе хочется, – сказал он. – В конце концов, какая разница – десятью минутами раньше, десятью минутами позже.

– Большая разница, Хосе, – сказала женщина и, вытянув руки на стеклянной стойке, с безразличным, отсутствующим видом добавила: – Дело не в том, что мне так нужно, а в том, что я уже четверть часа здесь. – Она снова посмотрела на стрелки: – Да нет, уже двадцать минут.

– Пусть так. Я бы подарил тебе весь день и ночь в придачу, лишь бы ты была довольна. – Все это время Хосе что-то делал за стойкой, что-то переставлял с места на место. Играл свою привычную роль. – Лишь бы ты была довольна, – повторил он. Вдруг резко остановился и повернулся к женщине: – Ты знаешь, я тебя очень люблю.

Женщина холодно посмотрела на него:

– Да ну! Какое открытие, Хосе. Думаешь, я пошла бы с тобой хоть за миллион песо?

– Да я не об этом, королева, – отмахнулся Хосе. – Ручаюсь, за обедом ты съела что-то несвежее.

– Вся штука в том… – сказала женщина, и голос ее немного смягчился, – вся штука в том, что ни одна женщина не выдержит такого груза даже за миллион песо.

Хосе вспыхнул, повернулся к ней спиной и стал смахивать пыль с бутылок. Он продолжал говорить, не глядя в ее сторону:

– Ты сегодня злая, королева, тебе лучше всего съесть бифштекс и отоспаться.

– Я не хочу есть, – сказала женщина. Она снова смотрела на улицу, разглядывая в сумеречном свете города редких прохожих.

На несколько минут в ресторане установилась почти полная тишина. Лишь Хосе чем-то шуршал в шкафу. Внезапно женщина отвела глаза от улицы и заговорила совсем другим голосом – погасшим и мягким:

– Правда, ты меня любишь, Пепильо[1]?

– Правда, – не глядя на нее, кратко ответил Хосе.

– После всего, что я тебе наговорила… – сказала женщина.

– А что ты наговорила? – спросил Хосе все так же сдержанно и все так же не глядя на нее.

– А про миллион песо.

– Я уже забыл об этом, – сказал Хосе.

– Значит, ты меня любишь?

– Да, – сказал Хосе.

Потянулось молчание. Хосе по-прежнему что-то искал в шкафу, не оборачиваясь к женщине. Она выпустила изо рта дымок, легла грудью на стойку и настороженно, с сомнением покусывая губу, словно остерегаясь чего-то, спросила:

– Даже если я не стану спать с тобой?

Вот тут Хосе взглянул на нее:

– Мне этого не надо, потому что я тебя слишком люблю. – Он шагнул к ней. И остановился. Опираясь могучими руками о стойку и заглядывая женщине в самые глаза, сказал: – Я так люблю тебя, что мог бы убить каждого, с кем ты уходишь.

В первый момент она вроде бы растерялась. Потом посмотрела на него очень внимательно – во взгляде ее вместе с жалостью проступала насмешка. Потом задумалась в нерешительности. И вдруг разразилась смехом:

– Да ты ревнив, Хосе. Ну и ну, ты, оказывается, ревнив?!

Хосе снова покраснел, засмущался откровенно, даже беззастенчиво, как бывает у детей, когда разом открываются все их тайны.

– Ты сегодня какая-то бестолковая, королева, – сказал он, утирая пот тряпкой. И добавил: – Вот что с тобой сделала такая скотская жизнь.

Но теперь лицо женщины стало другим.

– Значит, нет, – сказала она. И посмотрела на него пристально, странно блестя глазами, вызывающе и одновременно грустно. – Значит, не ревнив.

– Ну не скажи, – возразил Хосе. – Но не так, как ты думаешь.

Он расстегнул воротничок и долго тер тряпкой шею.

– Тогда объясни, – сказала женщина.

– Понимаешь, я тебя так люблю, что не могу больше видеть все это, – сказал Хосе.

– Что? – переспросила женщина.

– Да то, что каждый вечер ты уходишь с первым встречным.

– А правда, ты бы убил любого, только чтобы он не пошел со мной? – спросила женщина.

– Чтоб не пошел – нет, – сказал Хосе. – Я бы убил за то, что пошел.

– Не все ли равно? – сказала женщина.

Напряженный разговор будоражил обоих.

Женщина говорила тихо, мягким и вкрадчивым голосом. Лицо ее почти вплотную приблизилось к багровому добродушному лицу толстяка. Он сидел не шелохнувшись, будто околдованный жаром ее слов.