Рыба - любовь - Дидье ван Ковелер

— Бараниной, — ответила Беатриса.

— Звучит многообещающе.

Профессор прошел в столовую, сел на углу стола и вынул из кольца салфетку.

— Ба! — крикнула Беатриса. — Пришел профессор!

Ответа она не получила и побежала вверх по лестнице, перестав замечать меня. Прабабушка в гостиной опять начала диктовать в микрофон. Я тоже вошел в столовую, где профессор подсчитывал у себя на тарелке пилюли. У него было очень бледное лицо с впалыми щеками, все испещренное морщинами. Он знаком предложил мне сесть. Когда профессор поднял голову, я увидел, что двоюсь в стеклах его черных очков.

— Вы по уголовному? — спросил он.

— Не понял.

Он поставил локти на стол, подпер подбородок большими пальцами и стал внимательно разглядывать меня. Я счел нужным сообщить ему, что не сидел в тюрьме.

— Я так и подумал. Ведь у вас нет крапивницы.

Моя рука сама потянулась к лицу. Он отщипнул кусок хлеба и прибавил:

— Как правило, у них хроническая крапивница от малины, которую носит им Беатриса. Так вы откуда?

— Я… я друг.

— Баскетболист?

— Нет.

— Спали с ней?

Он сыпал вопросами, как автомат, спокойно и равнодушно. Мое молчание не смутило его.

— Вы же понимаете, я говорю как врач. Не так ли? Во всяком случае, если даже не спали, то собираетесь. Ну и прекрасно. Действуйте.

Он откупорил бутылку вина, стоявшую рядом с его прибором, и наполнил свой стакан.

— Вам не предлагаю, вино специально для меня. Для вас в графине, — уточнил он, махнув рукой.

Я потянулся к фаянсовому кувшинчику.

— Нет, нет, не в этом, в этом сироп из смолы для мадам Шулер.

Беатриса вернулась с Жанной, напудренной, с тщательно уложенными волосами. Я встал, здороваясь с ней. Мне она улыбнулась, а профессору протянула руку, он коснулся губами пальцев, потом обнюхал их.

— Чеснок?

Она покраснела и ответила, что положила в салат лишь чуть-чуть, для меня. Профессор повернулся ко мне, губы его растянулись в улыбке.

— Он милый, — одобрил он и поднял стакан, — за исполнение желаний!

— Я все! — раздался голос Астрид.

Беатриса бросилась в гостиную, чтобы выключить магнитофон, споткнулась о стул. Послышался скрип кресла, и на пороге, опираясь на две палки, появилась грузная старуха в бежевом платье, с такой же прической, как у дочери. Каждый шаг давался ей с трудом, и она постоянно чертыхалась из-за скользящих тапочек. Жанна и Беатриса помогли ей сесть.

— Ну-с, на чем же мы остановились? — осведомился профессор.

— Январь семнадцатого. Топчемся на месте. Через два месяца точно не кончу.

Профессор безнадежно махнул рукой и призвал меня в свидетели:

— Три года одна и та же песня!

Астрид скорчила жуткую гримасу и ударила кулаком по столу.

— Не хочу умирать, пока не закончу историю моей жизни!

Профессор уставился на нее, подняв брови высоко над очками и сжав губы. Потом отодвинулся вместе со стулом, достал из кармана бланк рецепта и принялся его заполнять.

— Так и быть, удвою вам дозу, больше ничем не могу помочь. Зажгите свет, ничего не видно!

Беатриса подала нам суп со спаржей. И ущипнула меня за плечо, проходя у меня за спиной.

— Моя болезнь неизлечимая, — сообщила Астрид дочери.

У Жанны покраснели глаза. Она кашлянула, намекая, что напротив сижу я. Тогда старуха повернулась ко мне и повторила:

— Моя болезнь неизлечимая.

Я смущенно кивнул.

— Неизлечимая, но вялотекущая, — буркнул профессор, склонившись над супом.

Мы молча принялись за еду. Столовая была маленькая, с одной стороны — платяной шкаф, с другой — стены сплошь увешаны фотографиями Беатрисы в золоченых рамках. Астрид разминала вилкой отварные желуди. Люстра отражалась у нас в тарелках.

— Он так и будет все время молчать? — поинтересовался профессор, поправляя черные очки.

— Нет-нет, — живо откликнулась Беатриса.

И посмотрела на меня.

— Горячо, — заметил я и подул на ложку.

Все лица повернулись ко мне. Я попытался улыбнуться:

— Но очень вкусно.

— Ну что ж, — вздохнул профессор, вновь склоняясь к своей тарелке.

За бараниной он сделал еще один заход.

— Наш молодой человек что-нибудь смыслит в политике?

— Антуан… — робко попробовала остановить его Жанна.

Я ответил, что нет.

— Напрасно, политика помогает скоротать время. Я, к примеру, реакционер.

— Еще немного подливки? — спросила меня Жанна.

— Я сразу стал сотрудничать с гитлеровцами. Возможности, которые они предоставили для исследований в области медицины, уникальны.

Его слова потонули в смущенном молчании, которое он прокомментировал, щелкнув языком. И еще уточнил, наклонившись ко мне с довольной улыбкой:

— Несу бог знает что.

Я кивнул, пока он сквозь черные очки оглядывал по очереди всех присутствующих.

— Не пристало нормальному человеку делать подобные заявления, — заключил он и стал резать мясо.

Я старался привлечь внимание Беатрисы, делал ей знаки, на которые она не реагировала, искал ее ногу под столом.

— Своими диагнозами я многих уберег от депортации. Отправлял их в туберкулезные санатории, где они тоже, конечно, умирали, но хотя бы в человеческих условиях.

— Какое счастье, что все это позади! — вмешалась Жанна с облегченным вздохом.

— Тоже мне, счастье! Зато я с нетерпением слежу, как набирают силу коммунисты. При коммунизме мои рецепты снова станут на вес золота.

— Вы, что же, решили коммунистом заделаться? — грозно осведомилась Астрид.

— Люди не меняются, меняются вывески. Это моя нога, — обратился он ко мне, и я, покраснев до ушей, отдернул ногу. — Да, коммунизм — лучший выход для Франции, либерализм все равно не вернет ее обратно к монархии. А при коммунизме, вот увидите: буржуазия, которая тут же полевеет, все эти альтруисты, знать, философы — тут же получат путевки в концлагеря.

— Еще баранины? — предложила ему Жанна.

— Она несъедобна, — отказался профессор.

— Баранину Филипп покупал, — сообщила Беатриса.

— Надеюсь, в следующий раз он будет поразборчивей.

После пирога с мирабелью Беатриса ушла на встречу с мясником в Санте. И шепнула мне в затылок: «Мужайся». Сквозь занавеску на окне я видел, как она прошла по саду, не оборачиваясь и помахивая сумочкой. Все остальные смотрели на меня благосклонно, словно она оставила меня им в качестве залога. Я тихо злился, и одновременно мне хотелось бежать за ней, понять, что происходит. От вина я немного опьянел, вспотел. Жанна улыбалась, теребя салфетку. Профессор подлил мне еще.