Русская дива - Эдуард Тополь

К вечеру Рубинчик прошел все, что прошли прибывшие до него эмигранты. Тщетные поиски хоть какой-нибудь информации о процедуре пересечения границы. Вынужденная уплата грузчику Стаху четырехсот рублей только за запись на завтрашний таможенный досмотр. («Яуреи, вы уси уидэтэ! — вещал этот Стах на ломаном русско-украинско-белорусском диалекте, возникая откуда-то с тылов вокзала и успокаивая толпу, бурлящую у закрытых дверей таможни. — Уси поидэтэ абы гроши! Маете гроши — поидэтэ! Нэ маетэ — почивайтэ!») А после взятки этому Стаху — снова тщетная очередь за билетами до Вены, потому что через Варшаву ехать нельзя, там при спешной пересадке с поезда на поезд польские грузчики-антисемиты отнимают всю валюту и еще разбивают ваши чемоданы, чтобы вещи выпали, а собирать эти вещи вам некогда — поезд уходит. И уже к пяти часам, к сумеркам, — последние безуспешные попытки снять в Бресте комнату хотя бы для Нели и детей. И дело было не столько в баснословной стоимости этих комнат, сколько в распространившихся среди эмигрантов сведениях об опасности таких ночлегов. У одного эмигранта во время такого постоя украли все деньги, и человеку даже некогда было заявить в милицию — спешил на поезд до Вены. У второго вытащили из чемоданов все ценные вещи, и он только во время таможенного досмотра увидел, что в его чемодане вместо фотоаппарата утюг, а вместо меховой шубы — драная телогрейка. У третьих хозяева-антисемиты подсыпали детям в манную кашу не то дуст, не то толченое стекло, а в Варшаве их даже в больницу не приняли. А какая-то семья вообще пропала…

Никто не знал, достоверны ли эти слухи, или это городские власти пытаются пресечь нелегальную сдачу комнат в аренду жителями Бреста, или эти слухи распространяют обитатели коммунальных квартир из зависти к большим доходам владельцев частных домов. Но как только Неля услышала про толченое стекло, она сказала Иосифу:

— Ни в какую квартиру мы не поедем, даже в хоромы!

— Но в гостиницу нас не возьмут, у нас нет паспортов!

— Значит, будем ночевать здесь.

— На морозе? Ты с ума сошла! Минус пять градусов!

— Люди ночуют, — сказала Неля и стала вынимать одежду, простыни, одеяла — все теплое, что она, слава Богу, запихала в дорожные чемоданы.

— Давай снимем комнату, и я не буду спать ни минуты! Буду сидеть над вами, как часовой.

— Из тебя часовой! — усмехнулась Неля. — Это Белоруссия! Убьют по башке лопатой. Тебя не жалко, но детьми я рисковать не буду. — И стала раскладывать пустые чемоданы топчаном, как делали все эмигранты на привокзальной площади.

Рубинчик знал Нелин характер — если она ожесточалась, спорить с ней было бесполезно, она могла сунуть руки в огонь и держать их там из принципа. Дети, уже изрядно промерзшие, с разом засопливившимися носами, удивленно смотрели на свою мать.

— Мама, я тут спать не буду, — заявил Борис. — Я хочу домой. Дома тепло.

— Папа, а если звери придут? — спросила Ксеня.

— Я сейчас вернусь! — Рубинчик, перешагивая через чемоданы и узлы эмигрантов, решительно пересек еврейский табор, протиснулся сквозь толпу к закрытой двери вокзала и громко застучал в нее кулаком.

— Еще один! — недовольно сказал в темноте женский голос.

— Сейчас по шее схлопочешь, этим все кончится. Лучше прекрати, — посоветовал мужской.

Но Рубинчик продолжал стучать, в нем еще сохранился апломб московского журналиста, перед которым не так давно были открыты все двери и ради которого даже взлетали вертолеты полярной авиации. Наконец открылась и эта дверь, в ней стоял молодой милиционер. Он был ростом с Рубинчика, скуластый и прыщавый, с косой челкой на узком лбу.