Школа добродетели - Айрис Мердок

— Неправда, что Мидж не любит меня, — произнес Гарри. — Ты все выдумал. И почему ты продолжаешь называть ее женой? Ее зовут Мидж. И почему ты удрал из Лондона, если веришь, что на самом деле она хочет остаться с тобой? Ты противоречишь сам себе. Я имел с ней долгий разговор вчера и сегодня. Конечно, она в шоке, но уже выходит из этого состояния, она по-прежнему любит меня, чего ты никак не можешь осознать. Тебя она никогда не любила, она никогда не была по-настоящему твоей женой. Мы с ней обсудили все это, я знаю, как обстояли дела, я знаю все. Она тебя всегда боялась. Поэтому нам приходилось лгать, что лично у меня вызывало отвращение. Да, в этом мы виноваты и сожалеем, что не сказали правду сразу же. Со мной она становится другим человеком, она счастлива и свободна — ты бы ее не узнал. Ты же психиатр, ты должен понимать, когда человек несчастен, и ты видел, какая она была беспокойная, обидчивая и неудовлетворенная. Со мной ей уютно. Ты должен понять, что потерял ее. Не ссорься с Мидж, отпусти ее, она все равно не останется с тобой, она уже ушла. Ты убежал и оставил ее, потому что понял — она хочет быть со мной, а тебе это невыносимо. Ты сдался, опустил руки, ты признаешь, что она ушла навсегда. Я не хотел говорить этого, я хотел быть великодушным, я собирался извиниться, но ты сам меня вынудил. Мидж говорила о тебе так, как никогда не говорят о том, кого любят. Она считает, что ты холоден, не способен на нежность, лишен чувства юмора. Она сказала, что ты пренебрегал ею…

— Все это ложь, — ответил Томас, — грязная презренная ложь!

— Отнюдь! Если ты и вправду решил, что она бросила меня, зачем ты уехал? Почему оставил ее и Мередита? Тебя, похоже, даже сын не волнует. Она права — ты холоден, ты не заслуживаешь такой замечательной женщины. Я думаю, по-настоящему она тебе и не нужна. Почему ты не хочешь признать это? Господи милостивый, ведь считается, что ты умеешь разговаривать с людьми, у которых нарушена психика! В данном случае твои таланты тебя подвели. Сейчас ты оказался жертвой и пациентом. Неужели ты не понимаешь? Тебе нечего сказать.

Томас сидел неподвижно, с багровым лицом, смотрел на Гарри и заметно дрожал. Потом он сжал губы, опустил глаза и снял очки.

«Я выиграл, — подумал Гарри, — я завоевал ее, она моя! Он потерял дар речи от бешенства, но ведь он молчит. Может быть, он и в самом деле хочет избавиться от нее? Только почему он не понял этого раньше, почему я не поверил в это… Я победил, я победил!»

Размеренным, но быстрым движением Томас отодвинулся на стуле и открыл ящик стола. Гарри вскочил на ноги.

В этот момент что-то произошло в комнате. Коричневый комочек пересек ее по диагонали туда и обратно, совершая быстрые зигзагообразные движения. Раздалось тихое щебетание, затем громкий хлопок. Это малиновка влетела в открытое окно, а потом ударилась о стекло.

Томас вскочил со стула и велел Гарри:

— Закрой дверь!

Птица сильно билась крыльями о стекло, а когда Томас попытался открыть окно пошире, раму заело.

— Смотри, смотри! — сказал Гарри.

Малиновка отлетела от окна и принялась нарезать быстрые круги под потолком, ударяясь хрупким тельцем о стены. Гарри пришел на помощь Томасу, и совместными усилиями они подняли раму повыше. Птица металась в углу, пока не упала на пол за кипой книг, где осталась лежать в зловещей неподвижности. Томас огорченно вскрикнул и принялся растаскивать книги, а Гарри повторял:

— Лети, птичка, туда лети, туда.

Когда книги были убраны, птица снова взлетела, ударилась о стену и присела на шкаф, глядя вниз яркими карими глазками. Потом с решительным видом спикировала вниз и вылетела через окно, описала изящный круг в воздухе, вспорхнула и уселась на бук, откуда стала поглядывать в сторону дома.

— Я боялся, как бы она не застряла в окне, — сказал Гарри.

Томас чуть опустил раму, потом до конца закрыл ее. Не глядя на Гарри, он вполголоса произнес:

— Уходи, иди.

— Ты хотел достать пистолет? — спросил Гарри.

— Нет, конечно, — ответил Томас после паузы.

— Томас…

— Уходи.

— Мне жаль.

Томас сделал жест, словно принял его извинение, и открыл дверь. Гарри вышел. Почти сразу же раздался звук его отъезжающей машины. Томас постоял немного, не двигаясь, потом открыл окно и впустил в комнату птичью песню.

Через некоторое время он спустился по лестнице в сад, прошел по неровной серой щебенке на траву, прогулялся до опушки — светло-зеленая дымка оттеняла синеву неба, а рододендроны вдали были подернуты сиреневым и розовым маревом. «Очень в духе Гарри, — подумал Томас. — Решил, будто я полез за пистолетом, когда мне нужен был платок, чтобы протереть очки! Но если он так думает, пускай. Он живет в романтическом мире. В мире романтического насилия». Но мысль о пистолете, размышлял Томас, двигаясь по тропинке между отцветших колокольчиков, была в некотором роде правильной. «В тот момент я вполне мог его убить. Почему? Конечно, он нес абсолютную чушь… а может и нет, не совсем чушь? Поток убийственных и ужасных оскорблений. Но я не мог ответить, я не мог сказать, что вот это и вот это неправда, потому что… и я не мог прокричать, что люблю мою жену и не отдам ее. Убийство стало бы единственным возможным ответом, но для меня такой ответ невозможен. Он не ошибся — сказать мне было нечего, он переиграл меня. Господи милостивый, я чуть не разрыдался». Томас вдруг осознал, что его трясет от неудержимого гнева. Малиновку послало само провидение. Кроме того (хотя Томас не мог решить, хорошо это или плохо), происшествие с птицей предоставило Гарри возможность извиниться, а Томас, хотя и отмахнулся от этого, принял его слова.

Сквозь зелень уже проглядывал красный кирпич ограды перед домом Шафто, и Томас, как всегда в этом месте, повернул назад. Он начал понимать, как основательно подорвана его жизнь. Сможет ли он когда-нибудь снова предаться чистым, спокойным, свободным мыслям? Он чувствовал глубокое горе. Не отчаяние; слабость и отдохновение отчаяния стали бы для него облегчением. Нет, он чувствовал напряжение, энергию, готовность принимать решения, но при этом непреходящую боль.

В голову ему пришло слово lachete[64], которое всегда казалось более выразительным, чем английская «трусость».

«Je suis un lache»[65],— сказал он себе. Почему он бежал от Мидж, оставил дом, бросил Мередита? Гарри не ошибся, когда ударил его в самое слабое место. Теперь Томасу представлялось совершенно очевидным, что он должен был остаться; точно так же, как тогда казалось, что он должен уехать. Для чего он уехал — чтобы сохранить достоинство? Или от страха, что отвращение к предательству Мидж может вызвать ненависть к ней? Мог ли он возненавидеть ее, как возненавидел Гарри? Эта мысль была ужасна. Он убежал от нее, как от вспышки насилия в самом себе, он боялся вдруг обнаружить, что вид Мидж вызывает у него отвращение. А если он вернется назад и не найдет ее, если она ушла? Кого он будет винить, кроме себя? Но Мидж, конечно, не бросит дом, пока там Мередит. Томасу никогда не приходило в голову, что Мередит может занять не его сторону. Он спрашивал себя, каким образом то, что видел Мередит, повлияло на его отношения с отцом, надолго ли это, помешает ли это им. Смогут ли они обсуждать случившееся? Насколько ужасны будут последствия?