Толмач - Михаил Гиголашвили

Я забегаю в дверь.

Очень большой зал, тысячи две квадратов, где бродит разношерстная толпа. Стены заляпаны черными отпечатками рук, как будто обиты кожей далматинских догов. Кое-где на стенах видны следы копыт и звериных лап. Откуда-то громкий щебет птиц. Ручьи разноязыкой речи… Всплески каких-то перекличек возле массивных дверей… Клубятся людские водовороты… Кого-то куда-то несут, переводят, перетаскивают… Стайки китайцев шныряют тут и там… Негры. Много носатых и узкоглазых лиц.

Я жмусь к стене, присматриваюсь: все люди с каким-нибудь изъяном: у этого руки висят до колен, у того – горб, кто скачет на костылях, кто сидит на полу, раздутый водянкой… Одетые в бурнусы инвалиды размахивают культями рук, у одного вместо ушей – черные провалы. Двое арабов на корточках едят, загребая трехпалыми руками, рис из коробочки. Рядом с ними – семья слепых: женщина в бельмах, ребенок с пустыми белками, мужчина с неподвижными зрачками. Старуха без глазниц что-то говорит им. Старик чутко тянет вверх незрячую голову в красной феске…

Птичий грай усиливается. Я смотрю вверх. Что это?.. Мелкая сеть растянута под потолком!.. Между сетью и потолком мечутся птицы. Их так много, что помет сыпется беспрерывным серым снежком на людей, а пол покрыт такой плотной массой, что прогибается под ногами, как резиновый. Птицы поминутно ссорятся и дерутся. Летят перья. Птичий щебет и гомон то громче, то тише. Летучие мыши мечутся черными точками над сеткой, гроздьями висят в углах лепного потолка, верещат и попискивают.

Трехпалый араб протягивает мне полупустую коробочку:

– Хочешь? У меня еще есть. – И выворачивает карманы халата, откуда сыпется рис.

Я жестом отказываюсь, иду сквозь толпу. Вдруг вижу, что рядом пробирается черноволосая женщина с младенцем на руках, еще два чернявых ребенка цепляются за ее цветастую юбку. Я же ее знаю!.. Это беженка Мирзада с ее беспокойными детьми, Бальбаганчи и Альбаганчи!.. Окликаю ее. Она, вздрагивая, но не оборачиваясь, исчезает за спинами мужчин, несущих на подстилке человека с багровым, словно ошпаренным, лицом.

Ближе к массивным дверям людей больше. Густо воняет потом, спертым кислым дыханием, нестираной одеждой. Я сталкиваюсь с каким-то здоровым бугаем. А, это папа Савчук!

– Вы? – радуюсь я знакомому лицу. – Что делаете тут?

Он доброжелательно жмет мне руку, шепчет:

– Визы продлевать хотели, да вот что-то творится… неладное… Говорят, визы не нужны будут, а Европа теперь – от Лиссабона до Владивостока… А я вот жену потерял, сына ищу…

Тут за дверным стеклом я различаю женское лицо. И оно мне явно знакомо… Кто же это?.. Знакомое лицо в любом случае отрадно видеть… А, да это же наша фрау Грюн!.. Но почему-то в траурном платье и в черном платке до глаз. Что-то читает. Я стучу в дверь, машу ей. Она вздрагивает, всматривается, потом жмет на невидимую кнопку. Дверь открыта. Я протискиваюсь внутрь.

– Здравствуйте, милая фрау Грюн! – говорю я. – Вы?.. Тут теперь работаете?..

– Да, сюда перевели. – Она оглядывает меня, принюхивается.

– А почему столько народу? – спрашиваю я, мысленно проклиная бидончик с мочой.

Фрау Грюн подозрительно смотрит на меня:

– А вы не знаете?.. Толмачи опять бастуют, на работу не выходят. Ну, а мы без них работать не можем – кто с этим сбродом объясняться будет? – Она брезгливо машет на дверь, за которой беснуется толпа. – Видите, сколько босоты со всего мира принесло?.. А мы – принимай!.. Бедная Германия!.. Armes Deutschland!

Мне не нравятся ее разговоры, я обрываю ее:

– Чем это Германия бедная? Что две мировые войны затеяла и от Сталина по шапке получила?.. Мне толмач не нужен. Я сам толмач. Мне бы с кем-нибудь поговорить… Где тут взять анкету?..

– Анкету? – Она смотрит на меня, постепенно догадываясь. – Ах, вот оно что… Так вы не работать пришли, а сдаваться?.. Да-да, о вас уже говорили… Ну, идите, вас ждут. Вам на 8:30 назначено. Вы, как всегда, вовремя… Кстати, и дело свое захватите, по старой памяти, – она протягивает мне серую папку. – Музгостиная там, дальше. Вот, пожалуйста… – Она отрывает номерок с цифрой «1001» и подает его мне. – Идите! Только будьте осторожны и с женским персоналом в ухаживания не впадайте! Запрещено!

«Да-да, понял…» Беру номерок и иду по коридору, очень странному, будто из пузырящегося пенопласта. Он хрустит под ногами, как снег. Мои ботинки оставляют следы, постепенно исчезающие. Я на ходу пытаюсь заглянуть в «дело», но не могу понять, на каком языке оно написано – буквы мне неизвестны и больше похожи на рисунки.

Возле следующей двери сидит строгий и хмурый вахтер в костюме. Вместо галстука у него на шее завязана узлом живая змейка. Он щелкает на допотопных счетах, сделанных из окаменелых рыбьих глаз. Увидев мой номерок, говорит:

– Подождать надо. Вы же читать умеете?.. Что тут написано?.. 1001. Ну и все. Ждать!

– Но других же нет! Чего ждать? – отвечаю я. – Где эта тысяча людей?

– Мне плевать! – грозно горячится он (змейка тоже шипит, томно извиваясь и зыркая глазками). – Когда тысячный человек пройдет, тогда и вы за ним. Порядок должен быть! Ordnung muss sein![74]

– Конечно, орднунг должен быть, но сейчас это неорднунг – мне не нужен переводчик, а раз не нужен – значит, сейчас моя очередь, потому что та очередь ждет переводчиков, а я в той очереди, которая переводчиков не ждет, я сам переводчик, – плету я и оборачиваюсь в замешательстве к фрау Грюн: та издалека делает тайные знаки вахтеру, и он нехотя, большим амбарным ключом, отпирает следующую дверь:

– Вперед!

Откуда-то льется красный свет. Фотолаборатория?..

Так и есть: в полутьме две фигуры в противогазах и клеенчатых фартуках возятся возле чана. «Проявитель-закрепитель», – понимаю я, но, подойдя ближе, вижу, что в чане плавают кисти рук…

– Так куда надежнее! – гудит из-под противогаза одна фигура, замечая мой удивленный страх. – Одна рука у нас, другая – у беженца. Всегда сличить можно.

– Конечно. А как же. Надежно! – со смехом соглашается другая фигура, вороша палкой в чане скукоженные пятерни, похожие на кривобоких лягушек.

Я в ужасе пячусь назад, в коридор, где вахтер кричит мне со своего места, чтобы я не лез, куда не следует, а шел бы прямо, а потом наверх, в комнату 101.

Покорно поднимаюсь по щербатым мраморным ступеням. Вот этажная площадка. В гулком коридоре пусто. Прохладно, даже холодно. И тихо. Где-то то ли плачет женщина, то ли тявкает собачонка.

Иду вдоль стены, шарю глазами по табличкам. Вот кабинет № 101. Надпись: «Фрау Ильзе Мизера». Ничего хорошего не предвещающая фамилия… Но деваться некуда. Ощупываю бумаги в карманах, обломок рога запихиваю поглубже, стучусь.

Ни звука. Молчание. На третий настырный стук на пороге появляется хрупкая миниатюрная женщина с рыжими волосами, в золотых очках. Одета в строгий костюм: белый верх, черный низ. Против света лица не разобрать, но что-то очень миловидное.