Бес смертный - Алексей Рыбин

«…Иду в Смольный, в кармане звонит мобильник. Але. Москва на проводе. Точнее, в эфире. Министерство культуры. Некогда мне сейчас, говорю, в Смольный бегу. Ага, реагируют в министерстве, перезвоним. Вокруг черного памятника Ленину гуляют мамаши с колясками. То ли пастораль, то ли паранойя.

Поездом теперь езжу только в «СВ». Один. Покупаю два места. Терпеть не могу попутчиков. Хорошо, если попутчики спят. А если не спят и норовят общаться? Я деньги плачу за поездку на поезде, а не за общение с неизвестными гражданами. Я общением за свою жизнь объелся. За общение в поезде, я полагаю, пассажирам нужно выплачивать денежную компенсацию. Это было бы справедливо. В конце концов, на концерте я общаюсь со зрителями за деньги. С какой стати в поезде я должен общаться с ними бесплатно?

Наработанная с годами напыщенность все-таки начинает иногда тихонько пыхтеть – то ли в животе, то ли ближе к бронхам. Ну разве тогда, в самолете, еле-еле дотянувшем из Радужного в Москву, мог я представить, что вот пойду вальяжно в Смольный, а мне еще из Министерства культуры будут звонить по мобильнику? Куда там!..

Сидело тогда в самолете человек на пятьдесят больше, чем он мог поднять. Однако поднял. Багаж, конечно, в багажный отсек не влез, в салон загружали. Стюардесса пила с нами коньяк, потом водку, потом пиво, потом остававшийся еще коньяк хотела отнести пилотам, но мы не дали. Мы знали, что у них есть свой. Мы – это я, Броневой и Паша Обрыв.

Двое музыкантов, их администратор и сто человек крепко выпивающих нефтяников. Ящик под моей жопой был холодным и жестким, холод его проникал сквозь штаны и даже сквозь куртку, которую я не снял, так как положить ее было некуда – в самолете толпились безбилетники, которых пилоты впустили в салон: кого за деньги, кого за бутылку, а кого и просто так, по знакомству. В пути я выяснил, что в Сибири это принято. Когда самолет проваливался в воздушную яму, безбилетники падали друг на друга и на меня, ударялись коленями и лбами о железный ящик и весело матерились.

Ну вот, а теперь, если и еду куда, – «СВ». Только так.

Впрочем, тогда, после того как мы приземлились в Москве и проболтались весь день по знакомым, нас с Броневым тоже вез «СВ». Мы накупили два мешка закусок и еще мешок красивых тяжелых бутылок. Пришли в купе, расставили все на столике, открыли водку. Потом проснулись – поезд уже в Питере, пассажиры идут по платформе, а мы с Броневым лежим в одежде на белье непорочной чистоты, и даже ботинки не сняты. А на столе – водка непочатая. И закуска в мешках. Мы ее и вынуть-то не успели, так нас сморило.

Через месяц после тех гастролей я подшился, а Броневого в Хельсинки посадили в тюрьму. Но это уже отдельная история…»

– Надолго подшивался? – спросил шофер.

– На всю жизнь, – ответил я.

– И что, ерунда оказалась, да? Я вот никогда не верил во все эти подшивки. Лажа сплошная. Дурят народ. Пустышки впендюривают людям. И врут, суки драные, что, дескать, выпьешь – умрешь. Правильно?

Я промолчал, и водитель решил сменить тему.

– Артисты, да? Артисты пьют, конечно… А кто не пьет? Все пьют. Без этого нельзя. Я и сам рад бы не пить, да жизнь такая блядская, что не хочешь, а запьешь. Верно я говорю?

– Абсолютно.

– А мужика этого как приложило, а? Видали?

– Видали, – ответил я.

– И ни одна сука ведь не остановилась.

– Не остановилась, – согласилась Полувечная.

– Хорошо, врачи рядом оказались. Там поликлиника напротив. Здорово. Как из-под земли. Так что нам там делать было нечего, все равно врачам виднее.

Он помолчал, соображая, что поступил, как ни крути, неправильно. Не остановился, не подождал ГАИ, не выступил свидетелем.

– У меня-то ведь работа, – продолжил он после паузы. – Вас взял, потому что по пути. А то – ни минуты свободной нет. Всюду опаздываю. Да-а… Вот так – сбил и уехал. Гаденыш. Накупили иномарок, суки.

Я вспомнил пустынный проспект и трех хмурых врачей в белых халатах, выскочивших из парадного прямо напротив места аварии и деловито засуетившихся возле лежавшего дядьки. Того самого, в сторону которого я равнодушно плюнул за минуту до происшествия.

– Отдыхаете? – спросил водитель.

– Чего? – не понял я.

– Отдыхаете, говорю? Выходной?

– А… Ну да. Вроде того.

– Работаем, товарищ, – строго сказала Полувечная и навела на водилу камеру.

– Это ты чего? – спросил тот. – Снимаешь, что ли?

– Что вы! Просто мастурбирую.

– Масту… Ха, ну ты даешь, девушка. Надо же… По-человечески, что ли, нельзя ответить…

– Приехали, – сказала Полувечная. – Останови.

Мы действительно приехали. Машина остановилась на углу Фонтанки и Гороховой.

– Ты здесь что, раньше бывала? – Я посмотрел на журналистку, которая что-то переключала на своей камере.

– Конечно.

Я дал водителю пять долларов и вышел из машины. Вслед за мной вылезла Света, а водитель вдруг высунулся из кабины и, сощурившись, неожиданно зло и внушительно выдал:

– Козлы!

Сказав это, он рванул с места и погнал дребезжащую «Волгу» в сторону Адмиралтейства.

– Сам козел, – ответила Полувечная. – Ну что? – Она повернулась ко мне. – В магазин?

Студия была пуста. Вообще, для студии такое положение вещей необычно. Точнее – непорядок это, когда в моей студии никого нет. Я посмотрел на часы.