Эдем - Илья Бояшов

Повторюсь: ничему я не удивлялся.

А ведь эти звери, зверьки и звереныши разговаривали! Они здорово лопотали на english и, возможно, могли бы и петь.

Голливуд?

Нет, мои благодетели! Здесь не пахло рисованной диснеевской чушью с ее разноцветным миксом из людей и животных, болтовней всех существ на равных и взаимной их тягой друг к другу. Это был отнюдь не мультфильм, хотя сколько раз умолял я небо, чтобы все здешнее безобразие, включая банальных turdus plumosus[28]и целую семейку отвратительных злобных ежей, обернулось бы детским мультиком, в котором Господь, прорезав стратосферу геркулесовой ручищей и соорудив из двух своих циклопических пальцев настоящую катапульту, вышвыривает меня из рая, словно Гомера Симпсона[29]. Во всех подробностях и ракурсах представлял я дугу своего полета поверх цветов, кустарника, стен и приземление в центре какой-нибудь, кишащей людьми, восхитительно пыльной, заплеванной, затоптанной и вконец замусоренной square[30].

Но никто и не собирался меня отсюда выбрасывать!

А речь зверушек оказалась такой же данностью, как и буйное по краям аллеек присутствие невиданной больше нигде, кроме эдема и разве что берегов равнодушного к мусульмано-индуистским разборкам Инда, тропической аддукленции. К моему величайшему облегчению, звериная мелочь меня сторонилась: иначе я бы свихнулся! Я бы этого просто не вынес! Обыкновенный снобизм к «братьям меньшим»? Нежелание снизойти? Да плевал я на тварей! К ЧЕРТУ ЗДЕШНЮЮ ФАУНУ! Поначалу совершенно интровертно я был «обращен вовнутрь», я психовал, раз за разом штурмуя колючки, прорывая ходы, нападая на благодетеля, и, в конце концов, до полного отупения окучивая, озеленяя, пропалывая и носясь к миксбордерам с ведрами. Я не видел кишащей жизни и давил и хвосты, и лапы. И они не играли в «Бэмби»[31]– так же гадили и матерились. Белки, галки, дрозды и павлины просто дико, отчаянно ябедничали (два тайника с жердями, подозрительно быстро раскрытых дедком, убедительное тому подтверждение). И кроты предавали! И свиноносые летучие мыши! Остальная мелкая свора – от хорьков до лемуров – на каждый мой необдуманный шаг мгновенно щетинилась, скалилась и плевалась, вставая на дыбки вместе со своими жалкими шерстью, хвостами, когтями и железами по производству секретов. Никто не стремился к содружеству, напротив, отовсюду: из норок и нор, из-под всех этих пышных кустов, корней, горок и декоративных коряг – стоило только оторваться от дела и сфокусировать взгляд – мерцала ответная злоба. Год, другой – и пошла набирать очки взаимная ненависть.

О попугаях – особо: где нахватались какаду и жако одесско-привозских манер, с какого такого Бристоля потомки заплечного дружка стивенсонова Сильвера, напитавшись в тамошних пабах, как грибы пестицидами, неизбежным словесным сором, свалились затем похабной, орущей, феерической, словно оркестр сержанта Пейпера[32], стаей на ветви эдемовых олеандров? Даже на фоне сметливых, как московские беспризорники, отвертками ввинчивающихся в змеиные норы мангустов, которые уж за бранным-то словцом в карман не лезли, райские птицы потрясали. Дня не проходило, чтобы меня не облил грязью с очередного дерева какой-нибудь гламурный подонок.

Бог судья им.

И всевозможнейшим змеям – Бог Вездесущий судья.

Кстати, между собой это быдло так же безудержно грызлось, более того, твари славно трепали друг друга. Constat![33]В бурых листьях опадающей то и дело ицениции, в корнях мохнатой, как самурайские брови, японской сосны, в пенных кружевах бенонии дымчатой, в сплошных парадизовых кущах махровых лилий и барбариса – всюду кипела борьба за местечко под здешним муторным, брызгающимся раскаленными каплями, словно жарящаяся яичница, Желтым Карликом.

Каждый нагло хапал свое.

И трясся над своей территорией, точно пушкинский конченый скряга.

Под рабатками и цветниками оказались нарыты жилища. Стоило мимо самой вшивой, самой бедняцкой халупы прокрасться, как ее хозяин – опоссум, барсук, хомяк, – высверлившись табакерочным чертом, пускал в ход поганый язык (где вы, милейшие торговки Сорочинской ярмарки?!).

Просто жутко хамили лисы.

Самый мелкий и гнусный зайчишка с дубиной стоял здесь на страже священного privacy[34].

«Нас не трогай, ползи себе мимо» – вот девиз этих бесподобных les Champs-Elysees[35].

Повторюсь: я был рад войне! Желание пообщаться с мышами и разделить свою ненависть к раю с каким-нибудь растрепанным зябликом никогда не посещало вашего покорного слугу, более того, я пришел бы в ужас от подобного джема. Все тот же диснеевский коллективизм, щебечущий «славное утро!» или «как поживаешь, сосед?», с его вечным марксистским зудом (белки носят еду, барсуки помогают с прополкой) оказался бы здесь полным, совершенно невыносимым безумием. Я погиб бы от коммунизма.

А так, наложить было всем на всех – как в каком-нибудь социальном фонде.

Как на Диком, прелестном Западе.

Лицемерие всюду орало свою победную песнь. Иногда мне казалось, я попал в иезуитскую секту – прежде чем хорошенько полоснуть когтями соседа, они его окликали: «Братец!»

Не отсюда ли сказки Харриса? Славный добрый дядюшка Римус?

И меня ведь так привечали, уж если дело доходило до встречи:

«Братец, олух царя небесного, не раздави!..»

«Эй, братец, разуй-ка глаза! Не разглядел дороги?!»

«Какого рожна прешься, братец?!»

Меня так и подмывало схватить какого-нибудь сучонка за его завалящий мех и трясти, выбивая душу: «Да какой я вам братец, сукины вы коты!»