Аквариум (сборник) - Евгений Шкловский

Что это было?

Мысли бродили разные, в том числе и грустные. Что, может быть, как раз то самое. Даже кошмары по ночам стали сниться. Вроде как в нем угнездилось. Ладно бы, положим, венерическая болезнь, чего тоже, впрочем, вовсе не хотелось, но риск-то, увы, всегда был. Хотя в этом случае ты как бы сам шел на этот риск, там было бы понятно, откуда и почему. А тут именно что на пустом месте. Ни с того ни с сего.

Месяц с этой блямбой покантовавшись, Роберт под конец не выдержал и пошел к врачу. Осмотр занял минуты три. Врач быстро и брезгливо, как показалось напрягшемуся Роберту, взглянул на холмик, ткнул в него пальцем. Да, сказал, какой-то жировичок. Пусть не обращает внимания. Как вздулся, так и сдуется. Только трогать не надо. Не давить. Пройдет. И действительно, к облегчению Роберта, через полгода эта гадость так же внезапно исчезла, как и возникла.

Однако опыт. Роберт теперь представлял, как это бывает, верней, как может быть. В том числе и у него. Никаких гарантий, что тебя минует. Через десять лет или тридцать. Тут время как бы исчезало, возможность превращалась в какого-то жуткого паука, который тянул к нему свои щупальца, вот-вот достанет. Возраст был как бы временным убежищем, да и убежищем ли?

Нет, смерти он не боялся. Чтобы бояться, надо понимать, что тебе грозит. А смерть была просто черной дырой, вот и все. Есть – есть, нет – нет. Смерть и была этим самым «нет – нет». Про нее нельзя было ничего сказать. Был человек – и нет. Всё. Тут не было места для страха, все расплывалось. Было другое – растерянность. Каждый раз, натолкнувшись вдруг на чужие похороны, а в их дворе случалось не так уж редко, возвращаешься, бывало, из школы, а возле какого-нибудь подъезда люди в черном, зябко сгрудившиеся возле открытого гроба, оркестр или без оркестра. В гробу бледное, словно натертое мелом, неживое – лицо. Верней, то, что было лицом. Блеклое отражение. Тень. Что-то совсем иное, к человеку как бы уже не относящееся. Роберт иногда подходил. Ничего, кроме растерянности, и… брезгливость.

В самих похоронах было что-то стыдное. Он бы хотел умереть так, чтобы сразу исчезнуть, вообще. Испариться даже и телесно. Чтобы на него, мертвого, смотрели, укладывали в гроб, потом опускали в могилу или совали в печку крематория… бр-рр-р-р-р… Лишнее.

Тоже, устроили из-за черепа скандал. Пусть забирают, он обойдется. Он так и сказал Софье с Артемом: не надо! А то раздухарились, даже про криминал начали. Зачем им столько? Не все же в музей. Они, конечно, возмутились или сделали вид, что возмутились, а чего возмущаться? Так оно и есть. Правда, будь черепушка из более близкого времени, то он бы его, пожалуй, не взял. Опять же из чувства брезгливости – слишком еще попахивает тленом. А этот – почти камень. Он себе еще раздобудет, поближе к концу. А нет – переживет. Может, даже лучше. Как-никак, а смерть имела к этому отношение, пусть даже давным-давно. Черная дыра…

А что влезли к нему в рюкзак, это они зря… Не нужно было этого делать.

ДОЖДЬ

Песок уплотнился, посерел, бугрясь под ногами и продолжая ненасытно впитывать в себя низвергавшиеся с неба потоки. На Сергее уже не было сухого места, плащ, давно промокший, набух, стал увесистым, как рыцарский панцирь, отцовский длиннющий плащ с прорезями для рук вместо рукавов, защитного цвета – вроде как у военных, но не военный, а неведомо какой.

Ни минуты не задумываясь, он прямо в ботинках вошел в реку и направился к видневшемуся метрах в трех от берега отливающему синим валуну. Зачем он это сделал, трудно сказать. Просто захотел и сделал. Взял и пошел, как если бы каждый раз – обычное дело! – входил в реку, не разуваясь и не раздеваясь. Это же класс – не думать о предосторожностях и забыть об условностях. Почему обязательно раздеваться перед тем, как войти в воду? Или лечь спать. Или надевать плащ, когда идет дождь. Нельзя же все время заботиться о себе – думать, как одеться, что поесть и прочее. Скучно. А сейчас он был свободен, он обрел ее, потому как было безразлично, намокнет он или нет и где ему потом сушиться. Так ли уж обязательно сушиться? Пусть он побудет некоторое время водяным…

Ботинки сразу налились мокрой тяжестью, а полы плаща плыли вслед за ним вполне самостоятельно. Почему-то река влекла Сергея. Влекли серые лодки, привязанные к вбитым чуть повыше в твердую почву клиньям, и блестящий этот валун, а сзади слышался ее, Алин, смех – что, собственно, смешного?

Ну и хорошо (с другой стороны), что смешно, он рад, что она смеется, колокольчиком заливается, он, может, потому так и вошел в реку, чтобы услышать ее заливистый смех, чтобы он доносился до него сквозь шум дождя и косые его струи. Он идет к валуну, а она смеется под раскрытым зонтиком, присев на черное днище перевернутой на берегу лодки. Почему-то он уверен, что здесь неглубоко до валуна, а то совсем нелепо, если бы он начал тут барахтаться в своем балахоне. Так и оказалось, что по колено, завитки пены выбрасывало на блестящую скользкую поверхность камня.

Сергей повернулся лицом к берегу, присел, упершись руками в колени. Кругом была вода, село наверху почти исчезло, скрытое дождевыми струями. Дождь всегда почему-то напоминал об осени, грустное навевал, несмотря на смех Али. Но и с этой грустью сейчас было хорошо, словно смывало муторное, нечистое, что копилось последнее время.

Копилось, копилось, что говорить. Он, если честно, не мог понять, что происходит, хотя, конечно, чувствовал. Эти переглядыванья-перешептыванья Васильева и Роберта, насупившаяся Софья Игнатьевна, пристально наблюдающий за всеми Артем, словно что-то вынюхивающий, злой как черт, раздражающийся по каждому пустяку Валера…

Сергей всегда чувствовал атмосферу. Что ни говори, а приятно, когда все друг к другу хорошо относятся. Когда никто не таит против другого. Когда с открытой душой. Он это знал по отцу, который умел сглаживать любые отношения, дома ли, на службе. У него было много друзей и знакомых, которые в нем души не чаяли. Сколько раз Сергей слышал добрые слова про своего «батьку».

Он и сам знал, что отец – хороший. Просто хороший, безотносительно к чьему-либо, в том числе и его собственному, мнению. Отзывчивый. Слова дурного ни о ком не скажет. Когда мать вдруг начинала сердиться на что-то, отец либо прятался, либо старался как-то погасить пламя, но никогда не шел на обострение, даже если чувствовал свою правоту. У него, вероятно, действительно был замечательный характер. Редкостный. Сам он, похоже, об этом просто не задумывался – обычно для него, то есть нормально.

Однако при всех своих замечательных качествах отец все равно был источником некоторой опасности: любое его неодобрение или, хуже, осуждение для Сергея были очень болезненны. Это была зависимость, а значит, несвобода… Сергея это нередко тяготило, сковывало, и он, словно нарочно, делал не то.

Здесь, в экспедиции, поначалу все было хорошо, все со всеми ладили, не считая каких-то мелких недоразумений и стычек, которые проходили бесследно, никого особенно не задевая и не портя общих отношений, а потом вдруг как обломилось… Непонятно, из-за чего. Впрочем, сейчас не хотелось об этом думать.

А тут дождь, и он как пьяный. Свободный. Благодаря ей, Але, которая хоть и под зонтиком, но все равно совершенно мокрая, светлое платье плотно облепляет ее фигуру, внезапно обнаруживая в девичьей миниатюрности зрелую женственность. Неожиданность. Как увидел ее в первый раз, тогда, на раскопе, в белом платье, так и оставалось на сетчатке радужным, сияющим пятном. А теперь открылось. Он смотрел на нее сквозь дождь, капли стекали по лицу, заливали глаза, но не могли скрыть. Сергей смущенно отводил взгляд: дымка над водой, прибитый дождем песок, теребящая какую-то бумажку ворона… Лишь бы не смотреть слишком уж пристально, слишком жадно, слишком назойливо.