Крестьянин и тинейджер - Андрей Дмитриев

Воздух был ясен, желт; от тумана не осталось и следа. Влад Сергеевич и вислоусый, жмурясь на солнце, курили возле грузовика.

— Лечился? — спросил у Геры Влад Сергеевич и, не дожидаясь ответа, строго сказал: — Зря. Не похмеляться надо, а выхаживаться. Не похмеляться, а выхаживаться… Вот, погляди, как это люди делают.

По пустоши вразброд туда-сюда слонялись безо всякой цели вчерашние охотники, все как один в пятнистых куртках и штанах. На дальнем краю пустоши Гера увидел Панюкова. Размахивая прутиком и спотыкаясь на бегу, он гнал корову к лесу. Гера удивился:

— Куда он?

Вислоусый объяснил ему, смеясь:

— Тут Влад Сергеич пошутил немного. Сказал ему: продай корову, мы ее разделаем и мясо повезем вместо лосятины, будто охота удалась. Вот он и испугался.

— Я не шутил, — не согласился Влад Сергеевич. — Моя Крапивина никогда не отличит говядины от лося… Чего ты хмыкаешь? Твоя, ты скажешь, отличит?

— Я не женат, — ответил вислоусый, — и я не хмыкаю.

Влад Сергеевич бросил окурок в глину.

— Ладно болтать, — сказал он вислоусому, — пора, гуди отъезд.

Тот полез в кабину грузовика и трижды просигналил.

Все, кто выхаживался, лениво потянулись с пустоши, сбиваясь на ходу в кучу. Панюкова и коровы уже нигде не было видно. Гера сел в траву возле дороги и, разомлев, лег на спину. Трава была тепла. Небо лопалось в глазах горячими пузырями. Слышны были мягкие шаги по глине и траве, стук дверей, скрип крыльца, кто-то неподалеку глухо крикнул:

— Поторопите Краснопевцева, нашел время спать, скажите ему: дома выспится.

«Хочу и сплю, — подумал Гера, — и с каких пор я Краснопевцев?» Потом сообразил: речь не о нем, и улыбнулся сам себе, и опустился в сон без снов, и бесконечно медленно тонул в его расплавленном горячем золоте, пока вдруг не взревел мотор грузовика. Гера открыл глаза. Сел, весь в поту, и огляделся. Люди в штанах и куртках лезли в кузов под брезент, подталкивая и подсаживая друг друга. Сорока пролетела над дорогой и села на коробку трансформатора. Из дома Панюкова вышел Влад Сергеевич и, сматывая на ходу какой-то тонкий черный проводок, направился к грузовику. Громко постучал кулаком по заднему борту и крикнул:

— Пузырь! Ты уже здесь, Пузырь?

— А что такое? — раздалось из-под брезента.

— Ты телефон свой не забыл? У тебя «Нокия»? Проверь.

Из-под брезента показалась голова. Короткий, круглый человек перевалился через борт и спрыгнул в глину. Похлопал себя по карманам куртки и штанов и поспешил к дому Панюкова. Скрылся в доме, вышел вскоре, бегом вернулся к грузовику, размахивая на бегу мобильником, зажатым в кулаке.

Гера закрыл глаза, вновь лег в траву. Лежал и ждал, когда же грузовик уедет, когда же снова станет тихо в Сагачах. Наконец дождался: звуки мотора разом стали злее, пахнуло горячим выхлопом, и слышно было, как громада грузовика трогается с места.

— Давно пора, — сказал Гера с облегчением, но полной легкости мешала новая, совсем не схожая с похмельной, необъяснимая тревога. Гера спросил себя, откуда она вылезла, и понял вдруг: из слова «нокия». Быстро встал, быстро вошел в дом Панюкова, там заглянул в горшок для телефонов. Горшок был пуст. Выбежав из дому, увидел: грузовик вдали уже сворачивает к шоссе.

— Стой! — крикнул Гера.

Зад грузовика качнулся и исчез за поворотом. Гера бросился вдогонку, скоро понял: не догнать — и, не добежав до насыпи, уныло повернул назад.

На поваленном штакетнике сидел хмурый Панюков. Сказал, увидев Геру:

— Пошли, поможешь мне. Корова убежала, будем искать, — встал на ноги и зашагал, не оборачиваясь, через пустошь к лесу.

Гера догнал его не сразу. Спросил, с трудом дыша:

— Зачем ей убегать?

— Я ее торопил, она и рассердилась, — ответил Панюков уныло, — взбрыкнула и — через осоку, в чащу, напролом.

Шли рядом, в ногу, не сбавляя шаг.

Гера угрюмо сообщил:

— Мобильник из горшка пропал. Они украли мой мобильник.

— Зачем — украли? — равнодушно отозвался Панюков. — Может, забрали по ошибке.

— У тебя есть их координаты?

— Нет. Этих я вижу первый раз.

Гера споткнулся на ходу, сказал с досадой:

— А говорил, что ты их знаешь, что они военные…

— Не говорил, что знаю.

— Но почему тогда ты знаешь, что они военные?

— Охотиться на лося по закону можно только с октября, — веско ответил Панюков, входя в лесную тень. — А что у нас сейчас?

— Июнь.

— Вот то-то же.

— Может быть, просто браконьеры? — предположил Гера, вслед за Панюковым погружаясь в прохладу леса.

— Простые браконьеры всегда прячутся, — возразил Панюков, ступая по мягким вздутиям мха, — а эти сюда — с песнями, в открытую. Значит, военные… Да и какая теперь разница? Теперь они все ходят в одинаковом.

Ходьба по мху и хвое, в холодноватом пару камышей, осок и папоротника, в сухом настое вереска и сосен так Геру раззадорила, что скоро он забыл о цели ходьбы: шел за спиной Панюкова и совсем не думал об исчезнувшей корове. Высох под рубашкой похмельный пот, сердце уже не колотилось заполошно, но упруго пританцовывало, прошла и сушь в гортани, Гере даже захотелось петь. Он и запел, не зная слов, вроде вальсок, но Панюков петь запретил:

— Ты кончай орать, а то собьешь дыхалку и устанешь. Нам уставать нельзя. Нам надо догнать ее, пока ее здесь волки не задрали.

Гера не испугался, но притих:

— Здесь есть волки?

— Они везде есть, — бросил Панюков через плечо и зашагал еще быстрее.

Гера, уже молча, шагал следом. Теперь он думал об усталости и вскоре точно начал уставать. День был безветрен, деревья наверху — неподвижны, лес вокруг звенел, вгоняя в сон и скуку. Гера отстал и недовольно крикнул Панюкову:

— Ты бы лучше позвал ее.

— Ее не позовешь, — рассудительно отозвался Панюков, — у нее нет имени.

— Ты по любому имени зови. Вдруг и услышит.

Панюков не ответил и никакое имя выкликать не стал; шагал и шагал сквозь лес по кругу, по старым просекам и тропинкам, упрямо продирался сквозь кустарники, сбегал, едва не падая, в овраги, потом карабкался наверх; Гера еле поспевал за ним. Когда уже под вечер они вновь вышли к Сагачам, Гера валился с ног.

На пустоши, на своем месте, лежала на боку корова.

— Вот умница, — растерянно и виновато сказал Панюков, — сама пришла.

Он подошел; корова поглядела на него и отвернулась.

— Может, нам ее Умницей назвать?

Зови, как хочешь, зло подумал Гера и, путаясь в траве ногами, побрел к себе.