Песнь тунгуса - Олег Ермаков

— «Бриллиантовая рука», — проговорил лесничий. — То бишь алмазная… Не думал, что и в жизни так бывает… Хотя мне доводилось тоже в ресторане встречать всяких парней с ихними небывалыми историями… Ну, и что батя? Согласился?

— Батя согласился. Это же удача — такое дело… для опера.

— А предупредил своих ребят? — спросил Андрейченко.

Милиционер кивнул, сложил губы трубочкой, глядя на свои руки, на гудящую яростно и радостно печку… Продолжил рассказ.

В назначенный день гостиница должна быть под двойным контролем: бандитским и милицейским. Гонец прибывал вечером. И в полдень вор с опером снова встретились, чтобы обсудить детали, а потом завернули в ресторан, уговорившись: ни слова о деле, так, немного, мол, посидим и опрокинем по рюмочке, не больше, побалакаем о рыбалке, и тот и другой оказались заядлыми рыбаками. Ну и зашли, сели, заказали там… по сто граммов, селедку и только речи повели про невиданных тайменей, как вдруг кто-то старого опера окликает, он не оглядывается.

Но тот человек сам подходит, в плаще и шляпе, позади женщина, ребенок. Старый опер видит — видит рецидивиста, ну почти друга, как это бывает у оперов и завсегдатаев следственных изоляторов, то есть очень хорошего знакомого — точнее, хорошо знакомого по распутанным делам. И этот рецидивист стал шахтером, встретил на зоне женщину и переродился. Женщина работала там медсестрой и все продлевала ему больничные… Женщина была из шахтерской семьи, отец, братья работали под землей. Туда же устроили и рецидивиста после отсидки. И он, что называется, увидел свет в конце тоннеля. Он об этом и рассказывал, сверкая золотыми фиксами, оперу, сидевшему чернее тучи, позади шахтера лучисто улыбалась женщина… А вор, вор чернее тучи. И вот как-то медленно начал подниматься. Опер взял его было за руку, но тот сбросил брезгливо руку и направился к выходу. Опер пошел следом. Вор внезапно резко развернулся и сунул ему нож в распахнувшийся плащ… Порезал печень. В больнице опер под утро умер.

— А… остальные?

— Шахтер-рецидивист кинулся за вором, догнал и первым ударом выбил ему все вставные зубы, вторым ударом свернул нос набок и, скорее всего, убил бы, но тут ринулись ребята из группы наблюдения, думали, бандит метелит бандита. А у него под ногтями черная въевшаяся пыль.

— Так гонец…

— А гонец так и не появился. Может, был каким-то образом упрежден. У них бывает зверское чутье на эти капканы. Вор переживал, что убил опера, это не в его, мол, правилах. Да и само дело — не его, по правде. Он же вор, а тут бес попутал. Да, у них своя, воровская правда. Ну а финочку зачем-то взял. Нет у них на самом деле никаких правил, туфта одна. Правила — пока выгодно. А так чуть что — побоку правила и понятия… Но мне он говорил, что с отцом подружился… — Милиционер помолчал. — Вот так.

— Обожгло тебя все это, — подытожил Андрейченко.

Милиционер кивнул. Повисло молчание.

— А что с алмазами? — спросил Шустов, хотя на самом деле алмазы его меньше всего интересовали, но хотелось прервать наступившее молчание.

— Канал этот закрылся, — ответил Семенов, поворачивая штаны у печки. — Москвичи вышли на тех, кто устраивал утечку алмазов с одного предприятия, алмазной фабрики.

Андрейченко чихнул, прикрыв нос ладонью. Еще чихнул оглушительно.

На ужин снова была конина, гарнир — пшенка. Чай, хлеб, сахар.

Одежда быстро сохла возле печки. Дождь вроде бы перестал барабанить. И когда посреди ночи, очнувшись, Семенов вышел наружу, он увидел над гольцами звезды, несметные россыпи мельчайших звезд и звезд крупных, переливчатых, молчащих. Отливая, он думал — думал о превратностях милицейской службы. Вон куда служба его забросила. Хотя в тайгу ему часто приходилось выезжать, арестовывать беспамятных от пьянства рабочих БАМа, рыбаков. Но так высоко в горах не доводилось искать преступника… Хотя и преступник-то был какой-то… странный все-таки. «Вообще для этих эвенков нужно какое-то особое законодательство, — думал он, окидывая взглядом деревья, валуны, поленницу дров и снова поднимая глаза к небу. — И алмазная фабрика у них — вон…» Возвращаясь в зимовье, милиционер решил высказать это соображение лесничему. Да и этот парень пусть занесет в свою тетрадку мысль.

Семенов открыл дверцу печки и сунул в угли несколько смолистых поленьев. Вскоре печка снова гудела, как паровоз. И этот паровоз несся еще выше. Семенов лежал рядом с похрапывающим Шустовым, заложив руки за голову, и снова думал об Иркутске, об отце. Наверное, суровый опер посмеялся бы над его теперешним заданием: ловить тень тунгуса… В самом деле, не тень ли они преследуют? Милиционер Никита мечтал о других делах. На этом «тунгусском деле» новых звезд не заработаешь… Вскоре он уже думал о Тунгусском метеорите, так и оставшемся загадкой для… для мировой науки… Думал об одной — не тунгусской, а бурятской девушке, работающей на почте в поселке, с которой все хотел встретиться где-нибудь… на побережье… Но его останавливала жена, у нее был какой-то сверхъестественный нюх на эти шашни… Семью оставлять не хотелось, сына бросать… Но «раскосая красота» тревожила его даже здесь.

В этот момент милицейских мечтаний с соседних нар донесся раскатистый гром. Громовержец Андрейченко и сам на мгновенье очнулся, что-то бормотнул и снова засопел.

Милиционер Семенов тихо выругался и повернулся на бок.

Вскоре все в зимовье мирно спали. Печка тревожно гудела.