Добрый доктор - Дэймон Гэлгут

— Я про статую.

— A-а. Вижу.

— Хотите расскажу вам о ней одну историю?

Но, как и в прошлый раз, искорка интереса в его глазах уже потухла — к миру, в котором жил Лоуренс, история статуи не имела ни малейшего отношения. И я не стал ему рассказывать, как вскоре после приезда сюда пошел прогуляться по окрестностям города. В те времена меня переполняла беспричинная злость на весь мир, и я, прихватив рюкзак и палатку, часто совершал долгие, безрассудные вылазки в буш. Обычно я брел куда глаза глядят — мне было без разницы. Однажды, пробираясь по сильно заросшему оврагу за северной окраиной города, я натолкнулся на нечто металлическое, огромное, вросшее в песок. Казалось, оно свалилось с неба. Это оказался потемневший бюст размером с автомашину. Лишь очистив его от лиан и бурьяна, я опознал предыдущего премьер-министра хоумленда. Отлитый в бронзе лик впечатлял своим благородством. Что ж, портрет был создан еще до военного переворота, до того, как на премьера были заведены двадцать четыре уголовных дела по обвинению в коррупции и он ударился в бега.

Лишь спустя несколько дней я сообразил, что этот бюст раньше стоял на главной площади, на том же пьедестале, где теперь находится статуя Бригадного Генерала. Мне живо представилась толпа ликующих солдат, набросившихся на бюст с топорами, цепями и монтировками. Не знаю уж, как его доставили туда, на дно оврага, но в тот момент бюст показался мне отрубленной головой железного исполина, чей торс наверняка валяется где-то неподалеку. Больше я в этот овраг не захаживал.

Я показал Лоуренсу нелепый купол здания парламента, которое стояло с заколоченными дверями. Показал библиотеку, куда так и не привезли ни одной книги. Школу, где не состоялось ни одного урока. Микрорайоны со служебными квартирами для всех, кто должен был сюда съехаться для работы в административных учреждениях и в сфере услуг. Некоторые, правда, съехались. Но рабочих мест так и не нашлось. Потом в городе стало неспокойно, и в итоге люди тихо покинули его. Здесь застряла лишь горстка служащих. Иногда я встречал их на улицах — жалкие фигурки, затерянные посреди необитаемых просторов, обряженные в нелепую униформу.

Достигнув окраины, шоссе вдруг обрывалось, словно обрезанное по линейке. Здания замерли у незримой черты, за которой начиналось царство буша — бурые травяные пустоши с муравейниками и колючим кустарником. На горизонте темнела полоска леса.

У конца шоссе Лоуренс остановил машину и долго сидел, вглядываясь в знойное марево. Как давеча в грязном коридоре пристройки, на его лице выразилось смятение.

— Что нам теперь делать? — спросил он.

В его голосе мне послышалась нотка отчаяния.

— Хотите выпить?

— Но где?

— В городе есть бар.

— Правда?

Он поглядел на меня косо — должно быть, заподозрил насмешку. Но я говорил всерьез. В заведении Мамы Мтембу было очень мило. В любое время бар кишел людьми. Попадая туда из безлюдного города, ты словно бы оказывался в другом мире. Отсидев положенное время на службе, туда стекались все. В тот день мы устроились в крохотном дворике бара, под бугенвиллией. Чувство пустоты, праздности, затерянности в глуши — все это осталось снаружи. Нам было комфортно, как в любом городе мира, в безымянной счастливой стране. Грязные пластмассовые столы, унылые лица завсегдатаев — подумаешь! Главное, что вокруг людской гам и суета, упоительная иллюзия общности, обволакивающая, как море.

Мама Мтембу была необыкновенно тучная, старая женщина. На людях она всегда появлялась в одном и том же цветастом платье. Ее щербатый рот постоянно улыбался. И неспроста! Ведь Мама Мтембу владела единственным коммерческим предприятием в городе, которое процветало. Вначале она открыла в этом здании гостиницу, но по очевидным причинам дело не пошло. Два этажа с номерами стояли пустые, как и наша больница. Вся жизнь сосредоточилась внизу — в баре и во дворике.

Хозяйка, приветливая и потная, подошла, чтобы вытереть наш столик засаленной тряпкой.

— Как вы сегодня, мистер доктор?

Хотя я часто появлялся в баре и вдобавок прожил в ее отеле две недели, когда впервые здесь оказался, Мама Мтембу так и не выучила моего имени.

— Хорошо, Мама. А вы?

— По-прежнему, по-прежнему. Кто ваш друг?

— Его зовут Лоуренс Уотерс. Он врач, приехал работать в нашей больнице.

— Добро пожаловать. Принести вам пива?

Когда она отошла, он спросил:

— Почему вы зовете ее Мама?

— Ее так все называют.

— Но почему?

— Не знаю. В знак симпатии, наверно. Или уважения. Не знаю.

Окинув взглядом людей во дворике, он заметно расслабился. Здесь хорошо сиделось: одновременно наслаждаешься тенью и солнцем, до ушей доносятся, замысловато переплетаясь, чужие разговоры. После того как Мама принесла холодное пиво и мы сделали по первому долгому глотку, Лоуренс со вздохом произнес:

— Помните, вы спросили меня в больнице, почему я захотел сюда поехать?

— Да.

— Я хотел бы вам объяснить. Но не уверен, что вы поймете. Все остальные — другие студенты, я хочу сказать, — просто старались устроиться туда, где комфортнее. Они в принципе не хотели идти на общественную службу. Очень злились. Но если служба неизбежна, надо пройти ее где получше: недалеко от дома, в хорошей больнице. Так они рассуждали. На дело им плевать.

— А вы?

— Я сказал себе: не стану брать с них пример. Найду самую маленькую больницу в самом глухом месте. Не буду себя щадить.

— Но почему?

— Не хочу быть таким, как все. — И он тревожно вытаращился на меня через очки. Моментально отвел глаза. — Почему? — повторил он. — Вы считаете, я поступил как дурак?

— Нет. Но вы сделали красивый символический жест. Чего вы этим добьетесь?

Неторопливо, взвешивая каждое слово, он ответил:

— Я хочу, чтобы от моей работы была польза.

— Значит, вы хотите работать, — заметил я. — Однако вы приехали туда, где часто приходится сидеть сложа руки.

Он надолго призадумался, закусив губу.

— У вас всегда так? — спросил он наконец. — Не может быть. Не верю.

— Почему же не может?

— Все можно изменить.

— Каким образом?

— Перемены совершаются людьми, — сказал он. — Все, что один человек сделал, другой может переделать.

— Ну, вы идеалист, — сказал я.

Вообще-то я хотел сказать: «Вы еще молоды». И предостеречь: «Долго не выдюжите».

— Да, — радостно кивнул он, не заметив моего неодобрения, отхлебнул пива. Снова посерьезнел. — А знаете, Фрэнк, — сказал он, — вы мне симпатичны.

Я смолчал. Мне стало неловко. Однако, честно говоря, он тоже стал мне симпатичен. После нескольких часов общения я вдруг ощутил, что уже не могу на него по-настоящему злиться.