Она доведена до отчаяния - Уолли Лэмб

Роберта меня поражала.

– На том, что жизнь – сандвич с дерьмом, – напомнила я.

– Ну да, ну да. Кинулся тот парень бегом в магазин, а я достала из сумки бесплатный фломастер и подошла к его бамперу. Опустилась прямо на землю и подписала после слова «дерьмо»: «Но только если ты жопа с ушами». Подняться я, конечно, не смогла – пришлось крикнуть подросткам у телефонной будки подойти и поставить бабку на ноги. Они так засуетились – думали, меня кто-то сбил!

Роберта затянулась сигаретой.

– Жизнь – сандвич с дерьмом, ага, как же! Расцелуй меня в задницу! Жизнь – это полька, не забывай об этом! – сказала она.

На душе у меня стало легко впервые за несколько недель.

– Ты вот спрашивала, как я похудела… – И прежде чем я успела себя остановить, я уже рассказывала о колледже, о Грейсвуде и о своей технике визуализации плесени. – Ты первый человек, которому я это говорю, – добавила я. – Он этого не знает, – я показала на потолок.

Роберта смотрела на меня без всякого смеха.

– Ха, – воскликнула она, – на твоем месте я бы всему чертовому миру рассказала! Напиши книжку о диете, заработай себе миллион долларов!

Когда Данте сошел вниз, воздух уже загустел от табачного дыма, а мы с Робертой выпили по две бутылки пива, за которым я сбегала в суперетту. Я босиком валялась на водяной кровати, докуривая третью сигарету.

Роберта и Данте по очереди смерили друг друга взглядами. Его глаза заметались между ее ходунками, красными кедами и пепельницей, заполненной окурками.

– Я как раз рассказывала твоей жене, как мне дали собственное шоу на радио – теперь веду час польки по воскресеньям. Представь, Долорес, берет трубку менеджер радиостанции, и я ему говорю: «Слушай, сладкий, вот ты ставишь всякие развеселые полечки, а замогильный голос вашего диктора портит все впечатление». По телефону менеджер начал выпендриваться, говорит мне: «Почему бы вам не закончить университет по специальности «радиожурналистика», а потом прислать нам кассету с вашей записью? Покажите нам, как это делается!» А я, прикинь, поймала его на слове, только кассету посылать не стала – явилась туда живьем и заставила менеджера сесть и послушать. Оказалось, я ему когда-то татуировку набивала, тигровую лилию прямо на его волосатом заду, и мы друг друга помнили. Так что теперь каждое воскресенье с десяти до одиннадцати я Принцесса польки. Сама себе такое имечко придумала – Принцесса польки, прямо как у этой, как ее, английской леди Дианы. Ты меня, парень, слушай! Я тебе говорю: поставь передо мной микрофон, и я закачу настоящий праздник!

Когда я вернулась, проводив Роберту через улицу, Данте брызгал в комнате «Глейдом».

– Сдаюсь, – произнес он. – Что это было?!

– Роберта Джакиевич, владелица тату-салона.

Он поднял ее бокал со следами помады и сказал, что всей душой надеется – ее болячки не заразные.

– Жизнь – это сандвич с дерьмом, да, дорогой? – спросила я.

Данте вздохнул.

– Если ты злишься, что не помог тебе развлекать тех престарелых женщин, извини, я ничего не смог с собой поделать. Тебе, конечно, трудно понять, но поэтический импульс требует бережного обращения.

Он вышел в кухню и вернулся с недоеденной мясной нарезкой и одной из наших с Робертой бутылок пива.

– Понимаешь, – заговорил он, – все началось с ощущения моей руки в серой перчатке, которые выдают тем, кто несет гроб. То было вдохновение, зачатие всего произведения. Как же объяснить… Интеллектуально говоря, я пытался излить это ощущение в элегию – по крайней мере, я так задумал. Но ощущение не было элегическим, оно оказалось… сексуальным. Неожиданно, не правда ли?

Данте запрокинул голову и опустил сразу несколько ломтей вареного окорока в рот, жуя и продолжая говорить:

– И пока я сидел среди католических завлекалочек твоей бабушки, случилась самая интимная вещь, которой нельзя было противиться… А что, ржаных булочек не осталось?.. Видишь ли, первый час у меня был затык, потому что я не понимал главного. Я же заинтересовался ощущением шелковых перчаток, а не их символическим значением! Чувственный аспект, понимаешь? Наконец я сказал: «Ладно, Дэвис, хрен с ним. В задницу всех этих гипсовых святых, которые на тебя смотрят». Позволил поэме свернуть к эротике, дал на это свое согласие – и разрешился.

– Разрешился?!

– Да! Среди сонма святых и мучеников и старых говорящих… кошелок в гостиной! Динамика невероятная – меня просто подхватило и понесло. В процессе создания стиха я встал, спустил штаны и мастурбировал до оргазма. Я не планировал – это был акт выживания. Подожди, это только черновой вариант, но я хочу, чтобы ты послушала…

Он сбегал наверх и снова вернулся с листком.

– Вот, слушай: