Бессмертник - Белва Плейн

— Дедушка, знаешь, чего я хочу, если это не очень дорого? Хорошо бы ты вступил в Охотничий клуб. Там отличные крытые корты, я смогу играть в теннис даже зимой.

— Охотничий клуб? Что ты про него слышал?

— Там очень здорово. Я там был, помнишь, когда заезжали приятели Криса? Они гостили у кого-то в наших краях, и Крис попросил их меня навестить. Мы тогда обедали в Охотничьем клубе.

— Не знал.

— Туда ходят некоторые ребята из класса, в спортзалы и в закрытый бассейн. Наши пловцы готовились там к Олимпийским играм. Как думаешь, мы можем вступить?

— Нет, — сказал дедушка. — Не можем.

— Почему? Очень дорого, да? — Это был первый отказ, который он получил у деда. Тот оторвал взгляд от дороги, взглянул на Эрика.

— Нет, дело не в деньгах. Ну, сам подумай — почему.

— Не знаю.

— Думай, Эрик, думай лучше.

Тут его осенило. Краска залила шею, щеки.

— Потому что ты…

— Не бойся, говори вслух. Потому что мы евреи и в этот клуб нас не принимают. Ни в члены клуба, ни просто — в ресторан, пообедать. Ты не знал?

— Ну, я слышал, читал кое-что об этом. Но как-то не задумывался.

— Да, тебе пока не приходилось. — Дедушка помрачнел, губы его сурово сжались.

Несколько минут они ехали молча. Потом Эрик сказал:

— Эти люди обещали снова заехать будущим летом. Я с ними не пойду.

— Ты вправе… Ты можешь пойти.

— Наверно, мне не захочется.

— Что ж, дело твое. — Снова повисла тишина. На подъезде к дому дедушка повернулся к нему с улыбкой. Искренней или заставил себя улыбнуться? — Вот и добрались. И уйма времени впереди, успеем переодеться для торжественного бабушкиного застолья. Ты, конечно, помнишь, что сегодня седер?..

На столе скатерть с кружевной каймой. В центре — ваза с цветами, возле нее, по бокам, серебряные подсвечники. Еще сегодня на столе атрибуты праздника, которые Эрик видит уже третий раз — не считая того, давнишнего Песаха в доме Давида, когда все, что теперь кажется таким естественным, представлялось ему чужим и странным. От деда он усвоил твердо: сегодня — праздник свободы. Вон маца на блюде под вышитой салфеткой. Вон тарелка с хреном — он должен напомнить нам о горечи рабства. Серебряный кубок уже наполнен вином — для пророка Илии, который возвестит о приходе Мессии. «Вдруг он зайдет как раз сегодня?» — говорит дед и весело подмигивает детям.

Вокруг стола двенадцать стульев: для семьи, для друзей, чьи близкие сегодня далеко, для молодого человека с дедушкиной работы, у которого недавно трагически погибла жена. Стив и Джимми сегодня тоже — впервые — отмечают седер вместе со взрослыми. Тетя Айрис волнуется за крошку Лору, оставшуюся дома с няней. А еще больше за мальчиков: не расшалились бы во время взрослого застолья. «Пускай шалят, тут все свои», — успокаивает ее кто-то, а дедушка поочередно подкидывает детей в воздух и ловит в крепкие объятия. Эрик знает, что задавать четыре вопроса предстоит Джимми: он самый младший мужчина в семье. Да, Эрик уже усвоил порядок этого праздника. Само слово «седер» как раз и означает «порядок». Во-первых, будет очень вкусная еда. Нана колдовала у плиты еще с утра: на стол подадут суп, курицу и рыбу, а на сладкое — пирог, клубнику и печенье с безе и орешками. Впрочем, до сладкого еще далеко, да и до остальной еды тоже: все должно идти по порядку. Эрик нетерпеливо вздохнул.

Дед уселся в кресло во главе стола. И не сводит сияющих счастливых глаз с Наны, которая освящает свечи. Эти минуты для него — лучшие в году. Потом он окидывает медленным взглядом всех присутствующих и возвращается к лежащей рядом с его тарелкой книге. Это Агада со множеством иллюстраций. И вот он поднимает бокал и произносит благословение над вином. И все мужчины — кроме Эрика и дяди Тео — повторяют древние слова, которые впервые услышали в возрасте Стива и Джимми.

— Так что же такое Песах? — вопрошает дед. — Этот праздник назван в честь памятной ночи, когда Господь пощадил дома наших праотцов и вывел их из рабства, с земли Египетской.

Эрик наблюдает. Красивый, торжественный, поэтический ритуал. Но — не его. Ему не проникнуться его магией. Тетя Айрис, с которой вообще можно вести откровенные, честные разговоры, сказала однажды, что его отцу религия была не по нутру.

«Он стремился быть истинным американцем, — пояснила она. — Хотя, на мой взгляд, одно другому не противоречит. Еврейской традиции четыре тысячи лет, и она исторически вписана в историю Америки. Пуритане, между прочим, тоже почитали Ветхий Завет».

«Странно, — заметил Эрик. — Для тебя религия значит так много, а росли вы в одном доме, в одной семье. Почему же он…»

«Не знаю», — коротко ответила тетя Айрис.

«Меня иудаизм тоже не привлекает, — добавил Эрик. — Не отталкивает, а именно не привлекает. Но и к христианству особенно не тянет. Понимаешь?»

«Вполне. Главное, помни: ты волен выбрать любую религию. Волен не верить вовсе. Хотя, мне кажется, это не лучший вариант».

Он вдруг опомнился: «Тетя Айрис, только не говори ничего дедушке и Нане». «Не бойся, не скажу», — пообещала она. С ней так легко разговаривать!

«А ты? Ты тоже что-нибудь скрывала от родителей?»

Она посмотрела на него очень пристально: «Многие годы я страдала, потому что знала: они считают, что я некрасива и, когда вырасту, никому не буду нужна».

«Ты не некрасива, — уверенно сказал Эрик. — Просто ты не такая, как все. По-моему, очень милая. Разве дядя Тео так не думает?»

Она засмеялась: «Если не думает, значит, он сильно прогадал…»

Когда тетя Айрис смеется — а смеется она редко, — лицо ее и вправду красиво. А еще она очень умная. Они оба умные, и она, и дядя Тео. Их детям повезло, они многому научатся у родителей. О дяде Тео в прошлом месяце написали в газете: в числе других нью-йоркских хирургов он успешно выправляет лица японцам, жертвам ядерных бомбардировок. Статья называлась: «Благородная международная акция». Дядя Тео заведует отделением пластической хирургии в местной больнице, для них недавно построили новый корпус — на деньги, собранные попечительским советом. Самый большой взнос сделал дедушка. Про деда тогда тоже написали в газете…

Эрику ужасно хочется есть. А они никак не закончат тягомотный ритуал, добрались только до мацы — «хлеба горести и печали нашей».

Настает черед Джимми, с которым тетя Айрис репетировала целую неделю.

Его голосок ясен и звонок:

— Чем отличается эта ночь от всех других ночей?

Джимми сидит между отцом и матерью. Тетя Айрис протягивает руку за спинкой его стула и находит руку дяди Тео. Похоже, она его безумно любит. Как-то раз Эрик был у них в гостях и ненадолго вышел из комнаты. А вернувшись увидел, что тетя Айрис подбежала к дяде Тео, обняла его крепко-крепко и так поцеловала! Страстно! Эрику стало тогда ужасно неловко. И захотелось снова выйти.