Толмач - Михаил Гиголашвили

– И… скоро?.. – спросил я.

– Не скажу. Это парижская тайна.

– Он, кстати, у вас о племяннике спрашивал. Какой у того статус? – напомнил я.

– Женат на ведьме – вот какой. Да-да, ведьма, буржуйка. Так бы ее и задушила! – И Сусик ударом руки по столу подтвердила свои слова, а потом привстала и со смаком плюнула в мусорное ведро.

Шнайдера передернуло, но он взял себя в руки и перешел к заключительному этапу:

– Какие у вас на родине были трудности с органами власти?

Сусик изумилась:

– А вы не знаете?..

– Нет, не знаю, – откуда мне знать? – удивился в ответ Шнайдер, нервно набрав номер телефона и что-то тихо сказав в трубку.

– Какие могут быть трудности у человека с государством?.. Наступили на нос песне… Схватили за шиворот! И прямо к морде он приник и вырвал грязный мой язык! Цунге, цунге![67]– Она с размаху впилась рукой в свою шею так, что остались красные следы от ногтей.

– Язык вырвать? Кому это она хочет язык вырвать? – с беспокойством прищурился Шнайдер. – В каком это смысле? Ее язык, по-моему, очень даже на месте и работает без остановок…

Сусик высунула язык, схватила его двумя пальцами, поводила из стороны в сторону, отпустила. Сглотнула.

– У меня одна мечта – выучить немецкий язык, прочесть в оригинале «Фаустуса» и почувствовать себя человеком! Вы понимаете меня, мой добрый хер?

Шнайдер корректно склонил голову:

– Я понимаю вас, мадам! Единственное, что я могу вам посоветовать, – вернуться домой, в Волгоград. Я уверен, что вы уладите свои семейные дрязги. Или, в крайнем случае, езжайте во Францию и опротестуйте отказ, пока есть еще неделя времени. Пусть ваша невестка-астролог поможет. Это будет самое лучшее. И конструктивное.

– Почему? – ошарашенно уставилась на него Сусик. – Неужели я ошиблась в грозных германцах?.. Карлик Маркс! Анри Барабас!.. Какие имена! Карфаген будет разрушен!.. Мой папа всегда кричал это, когда гонялся за мамой с долотом. Он ее очень, очень бил… Но он и пил, очень-очень пил… Пил и бил… Бил и пил… Но какой скульптор без алкоголя?.. Таких нет! Родон тоже пил. А этот, главный, на потолках что любил рисовать?.. Вообще пьяница беспробудный!.. С козла упал – шею сломал… Почему он гонит меня обратно во Францию?.. – вдруг как бы поняв смысл Шнайдеровых слов, возбужденно спросила она (вены на шее вздулись, кулаки сжались).

Шнайдер поспешил ответить:

– Я никуда вас не гоню, боже упаси! Я вам просто советую. Знаете, есть законы, которые надо соблюдать. Если одна страна ЕС дала вам отказ – это автоматически распространяется и на все другие страны. Таков закон. Кто-то в мире должен соблюдать законы?.. Вот мы, немцы, и соблюдаем. Единственные, кажется…

– А закон, между прочим, дает человеку право жить там, где он хочет, – злобно и трезво прошептала Сусик.

– Закон и нам дает право отказывать тем, у кого нет прав на получение убежища, – огрызнулся и Шнайдер, добавив веско: – Тем более, если одна из стран ЕС уже отказала. Французы не глупее нас. С них демократия пошла, пусть теперь и расхлебывают. Хотите что-нибудь добавить?

Сусик сумрачно смотрела в одну точку. Нахохлилась, брови сошлись на переносице, воротник пальто встал дыбом.

– Что я могу еще сказать?.. В вашей воле меня наказать… Хочу быть узником, которому дают хлеб, чтобы он мог свободно творить… Кровавую пищу клюет под окном… О, во мне открылась такая безграничная фантазия!.. Где дом Гайне? Я так готова творить! – шатаясь из стороны в сторону и сильно жестикулируя, произнесла она, добавив, что в храме Абу-Симбел – ровно 365 окон, и каждый день луч солнца падает на следующее окно, и она хочет встречать рассветы в новом окне.

Шнайдер выключил диктофон, сообщил, что интервью окончено, и велел ей сказать, чтоб она спустилась к Зигги – тот знает, что делать дальше.

В коридоре Сусик спрашивала меня, как, по моему мнению, она выглядела и смогла ли доказать чиновнику необходимость ее присутствия именно тут, а не где-нибудь в глупой Франции, хоть там и жил великий Вольтерьер?

Я отмалчивался, помогая ей спускаться по ступеням. Потом напомнил:

– Не забудьте, он вам посоветовал поспешить во Францию и там опротестовать отказ, пока есть время. Но времени мало, неделя, надо спешить.

– Ах, что вы! – Она беспечно махнула рукой. – Никуда я не поеду. Мне и тут хорошо. И даже отлично. Я счастливая Сусик, под каждым кустом для меня и стол, и дом… Но знаете, – она огляделась, прежде чем сообщить мне что-то тайное. – У меня сейчас нет времени заниматься земным. У меня другие сверхзадачи… Вы про Марию Оршич слышали? Ну, та, которая ракетометы в оргазме водит? Вот и я такая… Недалеко от Пасаргады стоят слоями наши гады… А лучше всего будет, если я нарежу много-много макраме и раздарю их всем здешним служащим немцам. Как думаете?.. Тогда они поймут, какого художника они потеряли! А? Или нарисую акварелью ночные луншафты… Знаете, все темное – и только одна полоска на меже еще не сбрита… Еще я очень хорошо умею профили вырезать, как у Мейершмита… Только нет красок, бумаги, ножниц и всего остального… И денег нет… Но идея хорошая – как вы считаете?.. Вы не могли бы принести мне в следующий раз ножницы? – умоляюще впилась она в меня большими застывшими глазами, отчего мне стало жутко, и я поспешил заверить ее, что обязательно принесу ножницы, иголки и нитки, а про себя подумал, что следующего раза, очевидно, не будет, хотя кто что знает? Неисповедимы пути, неисчислимы планы, а мы, блаженные, часов не наблюдаем и календари нам не нужны.