Когда поют сверчки - Чарльз Мартин

На вертолетной площадке окружной больницы Рабуна царил хаос. Встречавшие нас медсестры и санитары, безусловно, хотели помочь, однако никто из них не знал толком, как следует работать с травмой первой степени, поэтому они только суетились и мешали друг другу. И только прилетевшая с нами штатная медсестра «Лайф Флайта» не растерялась. Она действовала спокойно и профессионально, и я внимательно посмотрел на нее.

– У вас есть опыт работы в травматологии?

– Я четыре года работала в «Грейди»[87], в основном в вечернюю пятничную смену, – ответила она и усмехнулась.

Я кивнул. Объяснять, что это за смена, мне было не нужно.

– Прекрасно. Идите за мной.

Мы вкатили носилки с Энни в больничный коридор, по которому как ошпаренные носились медсестры и врачи в развевающихся белых халатах и разноцветных хирургических костюмах. В конце коридора я увидел Сэла Коэна, который умело дирижировал этим безумием, отдавая приказы с уверенностью армейского сержанта. Завидев нас, он жестом указал на дверь единственной в травматологическом отделении операционной. С помощью медсестры я вкатил носилки в комнату, где перфузионист готовил аппарат «сердце-легкие».

Обернувшись через плечо, я увидел, что Сэл уже вдевает правую руку в поданную ассистенткой резиновую перчатку и вопросительно глядит на меня, словно ожидая указаний.

Я посмотрел на него, потом на медсестру из «Лайф Флайта».

– Мне нужен стернотом[88].

Сестра повернулась к перфузионисту, который поднял палец и быстро вышел из комнаты. Вскоре он вернулся и принес электрическую секторную пилу старой модели. Сэл тем временем переложил Энни с носилок на операционный стол и смазал ей грудь бетадином. Я воспользовался этим, чтобы проверить пульс девочки. На запястье пульс не прощупывался, и только когда я прижал пальцами сонную артерию, то ощутил слабые, неравномерные толчки.

Похоже, наше время истекло.

Как из-под земли в операционной появился анестезиолог. К этому моменту Энни бо́льшую часть времени пребывала без сознания, но он все равно сделал ей укол и дождался, пока лекарство подействует. Убедившись, что пациентка не проснется под ножом, он взялся за конец длинной дыхательной трубки, подключенной к установке искусственной вентиляции легких, и просунул глубоко в гортань Энни, чтобы воздух попадал непосредственно в ее дыхательное горло. Щелкнул выключатель, и мехи установки начали ритмично сжиматься и растягиваться – теперь умный механизм «дышал» вместо девочки.

Как только обогащенный кислородом воздух начал поступать в легкие Энни, я включил стернотом и взрезал ее грудину параллельно старому шраму от подвздошья до основания шеи, а затем отступил в сторону, давая медсестре возможность вставить расширитель. Когда грудина была раскрыта, я сдвинул в сторону рассеченный перикард и попытался удалить окружавшие его келлоидные рубцы и спайки. Действовал я предельно осторожно, опасаясь, что сделанный мной раньше кисетный шов может не выдержать. К счастью, этого не произошло, но рубцовая ткань, наросшая на стенках перикарда после предыдущей операции на открытом сердце, поддавалась плохо, замедляя и без того не быструю, кропотливую работу. Наконец я сделал прокол в восходящей дуге аорты, потом еще два – в правом предсердии, и наложил на каждый по кисетному шву. Чтобы предотвратить свертывание проходящей через оксигенатор[89]крови, я вколол непосредственно в сердце гепарин, затем вставил в сделанные мной проколы канюли[90], соединенные трубками с аппаратом искусственного кровообращения, и стал затягивать кетгут. Я еще работал, когда на мониторах потянулась прямая линия – сердце Энни остановилось.

Закончив шить, я сделал знак перфузионисту.

– Ваша очередь.

Он кивнул, повернул несколько кранов, и в маленькое, словно сдувшееся тело Энни стала поступать донорская кровь. В считаные секунды она заполнила собой сосуды и артерии, возобновляя прерванное кровообращение. Живительный кислород проникал во все ткани организма, так что смерть Энни не грозила, во всяком случае – пока.