Жена авиатора - Мелани Бенджамин

Но потом я обнаружила, что кухня не пуста. Полковник Линдберг скованно стоял около плиты в поношенном коричневом летном костюме, кожаной куртке и своем любимом летном шлеме, с летными очками в руке. Когда я влетела в комнату, он посмотрел на часы, и легкая морщинка перерезала его лоб.

– Вы опоздали.

– Я знаю и прошу прощения. Долго не могла понять, что надеть. Это подойдет?

В порыве я подняла край своей юбки, как немецкая молочница.

– Сойдет, хотя брюки подошли бы больше.

– Не привезла ни одной пары.

– Я не подумал об этом. Хотя все это не имеет значения. А вот пальто хорошее.

– Спасибо. – Нелепые слова гулко отозвались у меня в ушах.

Не говоря больше ни слова, он повернулся, чтобы выйти из кухни. Так же молча я последовала за ним.

Снаружи, на широкой покрытой гравием аллее позади посольства, стояла машина с шофером. Каким образом он все это успел организовать, было для меня загадкой. Мы оба сели на заднее сиденье – он распахнул передо мной дверь, – и машина помчалась.

В этот час только краешек неба начинал розоветь, тем не менее улицы Мехико-Сити были освещены лучше, чем вчера, и я смогла их рассмотреть. Узкие переулки были пустынны. Здания были почти все белого цвета: и каменные дома, и легкие деревянные постройки с арочными окнами и дверями, и красно-оранжевыми черепичными крышами. Цветы свисали из каждого окна, обвивали дорожные столбы, даже корыта с кормом для лошадей. Яркие красные и розовые оттенки, экзотические растения, которые я видела только в оранжереях, – орхидеи, гибискус и жасмин. Мы миновали огромную площадь с фонтаном посередине; я представила себе эту площадь, заполненную танцующими сеньоритами в длинных черных мантильях и играющими на трубах мужчинами в сомбреро.

Старые ветхие дома чередовались с новыми, современными зданиями, главным образом отелями. Сухой закон помог превратить Мехико-Сити в место развлечений для богатых, и деньги, которые они желали потратить, чтобы свободно выпивать, были выставлены на всеобщее обозрение.

Я была так погружена в разглядывание города, что почти забыла о полковнике Линдберге, безмолвно сидевшем рядом со мной. Только после того как мы выехали из города на грязную дорогу и я наконец перестала глазеть на пейзаж за окном и откинулась назад, я заметила, что полковник забился в противоположный угол. Он по-прежнему хмурился. Покраснев, я постаралась исправить свою невежливость.

– Простите меня – прежде у меня не было еще возможности рассмотреть Мехико, только из окна поезда.

– Понимаю, – ответил он, потом повернулся и стал смотреть вперед с каменным лицом.

Я не могла придумать, что ему сказать – надо, чтобы это что-то было достаточно важным и серьезным. Но в моей голове не было ни единой дельной мысли, и остаток пути мы проехали в молчании. Дорога была недолгой. Вскоре машина свернула с пути и въехала на широкое плоское поле, на котором виднелось несколько служебных зданий. Платформа, на которой несколько дней назад стояли папа и все сановники, ожидая, когда он приземлится, все еще находилась там; внезапно фары нашей машины осветили разорванные и смятые флаги с цветами Мексики и Соединенных Штатов, сваленные сбоку.

Около самой большой постройки стояла лошадь, привязанная к ограде.

Машина остановилась, и мы вышли. Следом за полковником я вошла в здание, такое большое, что оно напоминало конюшню. Но внутри оно не было разделено на стойла, а представляло собой нечто вроде пещеры. Вместо лошадей там стояли самолеты, а вместо запаха свежего сена и лошадиного навоза воздух был пропитан ядовитыми парами бензина.

– Доброе утро, – обратился полковник к одетому в рабочий комбинезон мужчине, который поспешно вскочил с походной кровати. Рядом с кроватью лежала винтовка. Мужчина зевнул, но, когда он узнал визитера, его лицо осветила радостная улыбка.

– А, это вы, полковник!

– Надеюсь, трудностей не возникло?

– Никаких! Но, конечно, у меня здесь имеется оружие. Так, на всякий случай.

Энергично кивнув, полковник схватил гаечный ключ и большими шагами направился к самолету, стоящему в дальнем конце ангара. Через мгновение до меня дошло, что это тот самый самолет, его самолет, тот самый «Дух Сент-Луиса».

Я устремилась за полковником, радуясь, что надела удобные спортивные туфли на плоской подошве, потому что заметила впереди весьма неприятные лужи со скользкой грязью.

– О, полковник, можно мне посмотреть на него?

– Пожалуйста, называйте меня Чарльз.

– Если вы будете называть меня Энн.

Он на мгновение остановился, медленно кивнул, как будто обдумывая предложение, и произнес:

– Энн.

Хорошо, что он ничего не сказал больше, поскольку в ту же минуту мои уши наполнили раскаты моего собственного пульса. Не могу описать, что я почувствовала, услышав, как он произносит мое имя. Это было глупо, смешно, но на этот раз я почувствовала, что поняла точное значение слова «экстаз».

Потом он направился к самолету.

– Не спешите. Мне просто надо затянуть вал. Я заметил, что он разболтался, когда садился.

– Почему у этого человека винтовка?

Чарльз вздохнул.

– Чтобы защитить мой самолет от охотников за сувенирами. Они отрывали от него куски, когда я приземлился во Франции. С тех пор я держу кого-нибудь, кто постоянно охраняет машину.

– О. – Я с трудом поспевала за ним; он был таким высоким, а его шаги – такими длинными. А я была коротышка. Мы миновали несколько самолетов: интересно, на каком из них мы полетим? Конечно, я понимала, даже еще не увидев его близко, что мы не можем лететь на «Духе Сент-Луиса». Он был приспособлен только для одного летчика.

Который сейчас на четвереньках залез под свой самолет. Я смотрела на это с благоговейным ужасом. До этого момента я видела этот самолет только на кадрах хроники. Поэтому, когда я узнала широкие голубые крылья, открытую кабину, сконструированную таким образом, что пилот мог видеть только то, что происходит по бокам, а не впереди – это имело какой-то технический смысл, который я не могла сразу вспомнить, – и надпись «Дух Сент-Луиса», выведенную на носу, черным по серебряному фону, то не могла отделаться от ощущения, что в жизни он оказался гораздо меньше, чем казался на кадрах хроники. Совсем как кинозвезда, как Глория Свенсон[11], хихикнула я. Как забавно думать, что теперь этот самолет стал более знаменит, чем она!

– Что смешного? – раздался тонкий пронзительный голос из-под самолета.

– Ничего.

– Когда я приземлился, то почувствовал, что что-то не в порядке. Я подумал – ага! Вот оно что!