Уходи и будь счастлива - Кэтрин Сэнтер

– Не могли бы вы просто поднять меня? – спросила я.

– Я не могу помочь вам самостоятельно подняться, – сказала Нина так, что ее отказ прозвучал скорее как согласие.

Родители были рядом со мной, сочувственно глядя на меня. Клифф и Линда. Я много раз видела, как они стоят рядом, плечом к плечу, но никогда они не выглядели такими встревоженными. Их обуревало желание подойти ближе и помочь, но Нина не подпускала их. Она держала кресло, и я должна была переползти в него в моей сорочке и странных больничных трусах. К тому же у меня еще не удалили катетер. Со всеми этими трубками, повязками и головокружением было чудом то, что я вообще смогла принять сидячее положение.

А мои ноги? Я все еще не чувствовала их и не могла ими пошевелить. Они были похожи на гигантскую японскую рисовую лапшу, безжизненно свисавшую с моих колен. Нина сама сдвинула их с места и свесила их через край кровати. Я только наблюдала за тем, как они болтаются в воздухе.

– Когда восстановится чувствительность моих ног? – спросила я.

– На это вам может ответить только ваш доктор, – сказала Нина.

К тому моменту, когда я очутилась в кресле и Нина поставила мои ступни на подножку, я уже едва могла отдышаться, словно пробежала целую милю.

– Вот молодчина! – воскликнул папа, когда я, наконец, села в кресло. Точно так же он восклицал, когда я первой приходила на соревнованиях по бегу.

Нина взялась за ручки кресла и покатила меня из палаты. Мы проехали, казалось, несколько миль по лабиринтам коридоров, прежде чем найти мою новую палату. Это была комната на двоих, и обе кровати были не заняты, что означало, что я могу выбрать любую. Но мама наверняка решит за меня, как она обычно поступала. Она спрашивала, чего ты хочешь, ждала ответа, а потом объясняла, почему это не получится, и заставляла тебя делать то, что хотелось ей.

Я выбрала кровать, расположенную ближе к ванной комнате, но моя мама тут же сказала, что она читала статью, в которой говорилось, что вид природы очень помогает процессу выздоровления, и не кажется ли мне, что лучше будет занять место у окна?

Как обычно: я выбирала одно, а заканчивала совсем другим.

Около моей новой кровати мы проделали всю процедуру с креслом в обратном порядке, чтобы я могла лечь. На это ушел час, и в конце я едва дышала, и меня тошнило. Мои родители все это время стояли в ногах кровати и наблюдали за мной.

– Так где же Чип? – спросила я.

– Отсыпается с похмелья, – сказал папа, и на этот раз мама промолчала.

Я повернулась к Нине.

– Когда удалят этот катетер? – спросила я, когда она, наконец, укрыла меня простыней и я откинулась на похрустывающую больничную подушку.

– На это тоже вам может ответить только доктор.

У меня было такое чувство, что она слишком часто говорит это.

Как только Нина ушла, папа отправился вниз за кофе, а мама принялась украшать комнату. Это было частью ее работы. Они с папой вдвоем управляли строительной компанией, и в то время как папа обычно занимался непосредственно стройкой, мама брала на себя дизайн. Так что это было ее профессиональной ответственностью – в любой ситуации сделать так, чтобы все выглядело как можно лучше.

Она принесла стеганое одеяло из дома, в сине-белую клеточку, и пушистый плед. Она всю неделю собирала открытки с пожеланиями выздоровления от друзей и родственников и теперь с помощью скотча прикрепила их на стенку. Она принесла кучу журналов, которые разложила на боковом столике, и нашла на чердаке моего любимого игрушечного кролика. Когда она, наконец, угомонилась и села на стул, она принялась критиковать убранство палаты.

– Не знаю, о чем они думали, когда покрасили стены в этот ужасный сиреневый цвет. Прямо как в восьмидесятые годы.

Я только что пережила авиакатастрофу и, естественно, это была самая подходящая тема для разговоров. Ничто так не выводило из себя Линду Якобсен, как плохой декор.

– Сиреневый и серый, – продолжала она. – Это яд. Они визуально отравляют вас.

– Это не так уж плохо, – возразила я, чтобы поддеть ее. – Это же больничная палата.

Но она вздернула подбородок:

– Человек, который декорировал эту больницу, должен быть в тюрьме, – объявила она с достоинством женщины перед лицом несусветного кошмара.

Я медленно втянула в себя воздух.

– Ты можешь раздвинуть шторы, – предложила я.

Она повернулась к окну с таким видом, словно забыла о нем.

– Конечно. Да.

Мама подошла к окну, постукивая каблуками. Этот звук я слышала всю свою жизнь. Она решительно раздвинула шторы.

Я не знаю, что мы ожидали увидеть, но окно выходило на стоянку автомобилей и вентиляционную шахту.

Мама повернулась ко мне.

– Так хуже.

Действительно.

И в этот момент тяжелая дверь в палату открылась, и врач, которого я до этих пор ни разу не видела, вошел в палату и направился прямо к моей кровати, ухватив по дороге стоявший на тележке компьютер и везя его за собой. Он спросил:

– Как вы себя чувствуете?

Потом наклонился ко мне, чтобы проверить повязку на моей шее.

Я не знала, как ему ответить.

– Странно. Сюрреалистично. Как в тумане.

– Боли? – уточнил он.

– Не уверена.

– Это лекарства. Они дезориентируют. Но мы постепенно отменяем их. Так что завтра вы сможете точнее определить, что у вас болит.

– Не уверена, что хочу точнее определять это.

Это была слабая попытка пошутить. Но он пожал плечами:

– Я вас понял.

Он повернулся к компьютеру, приложил к нему свой бейдж и стал проверять мою медицинскую карту.

– Хорошие новости, – сказал он. – Никакого отторжения.

О! Так это он делал мне операцию. Похоже, мы все-таки уже встречались.

– Мы сняли кожу с двух участков прямо под вашими ключицами. – Он указал на повязку на моей груди, и я на самом деле в первый раз обратила на нее внимание. – Мы снимем повязку через пять-шесть дней и дадим ране подсохнуть. Потом корочка отвалится, и все заживет. Конечно, останется шрам, но когда нарастет новая кожа, можно будет использовать разные мази, чтобы сделать его менее заметным. А лет через десять вы даже не будете видеть его.

Десять лет! Если бы в этот момент я что-нибудь пила, я наверняка подавилась бы.

Но он невозмутимо продолжал:

– Мы пришили кожу с груди на переднюю часть шеи и на трапециевидную мышцу. Там, конечно, будут еще шрамы. Но вы сможете прикрывать их волосами. – Он улыбнулся. – Так что завязывать волосы в хвостик вы больше не сможете.

– А почему нет повязки на моем лице и на шее? – спросила я.